Скопа Московская - Борис Владимирович Сапожников

— Казну стоит раздать до выхода, — предложил я, понимая, что дело это невиданное. Наёмникам всегда платили после боя, и об этом мне тут же напомнил царёв брат.

— Не след наёмным людям до боя платить, — заявил он. — Люд они и без того ненадёжный, и разбегутся, деньги получив.

— А без денег могут сговориться с врагом и к нему перебежать, — отмахнулся я. — Да и что же ты, Дмитрий, за счёт погибших решил покорыстоваться.

Я снова бил куда надо — ведь ни одна золотая копейка или самая завалящая соболиная шкурка в казну не вернётся. Дмитрий всё к рукам приберёт. Знал это я, знал и царь, который сразу списывал эти деньги.

— Будет казна, а как деньги раздавать решайте вы с Дмитрием, — уступил царь Василий.

— Тогда вели мне в Можайск отправляться, государь, — предложил я, — а следом пускай Дмитрий с казной едет. И как весна на лето перейдёт, выступим на Жигимонта и собьём его со Смоленска.

— Ступай, князь-воевода, — поднялся с трона царь Василий, — есть тебе моё повеление отправиться в Можайск и готовить войско к походу на Жигимонта Польского, дабы освободить от осады Смоленск и выгнать ляхов с русской земли на веки вечные.

— Благодарю тебя, государь, — низко поклонился я, приложив руку к сердцу. — Доверие твоё оправдаю, как всегда.

И с разрешения царя покинул палаты.

Но Кремль покидать не спешил. Более того, оставил второго дворянина, которого брал с собой вместе с Болшевым, крещёного татарина Зенбулатова, чтобы тот присматривал за крыльцом царёва дворца. Высматривал когда князь Дмитрий покинет его. Очень уж мне надо было с глазу на глаз с царёвым братом переведаться, поговорить по душам. Сам же отправился в Успенский собор за благословением к патриарху Гермогену.

Время, конечно, было не служебное, но патриарха я нашёл именно в соборе. Собор не сильно изменился за прошедшие годы, хотя прежде я не особо интересовался им, и внутрь не заходил.

Оставив служке саблю и шапку, я перекрестился трижды и вошёл в собор. Внутри было тихо и покойно, как в любой церкви пахло ладаном и свечным воском. По неслужебному времени в соборе было темновато, и я почти не видел росписи стен и ликов святых, глядевших на меня с икон.

Владыка Гермоген молился перед киотом, клал одно за другим широкие крестные знамения. Прерывать его я, конечно же, не стал. Не было у меня срочного дела к патриарху, да и грех это вообще — молящегося прерывать.

Закончив молитву, патриарх обернулся ко мне. К нему подбежали пара служек, помогли встать на ноги. Опершись на архиерейский посох, он прошёл ко мне. Я опустился на колено, прося благословения.

— На что просишь? — спросил он знакомым мне по первым минутам в новом теле слегка надтреснутым голосом.

— На войну за землю русскую, — ответил я, не поднимая головы. — Вскорости выступаю к Смоленску, гнать Жигимонта.

— На то тебе моё и всей земли русской благословение, — проговорил совсем иным, звучным, хорошо поставленным голосом, патриарх.

Получив благословение, я поднялся.

— И вот тебе слово моё, князь-воевода, — добавил Гермоген. — Не верь царёву брату ни на грош медный. Он одно пообещает, а не даст ничего. А при первой возможности тебе нож в спину вонзит.

— Ведаю о том, владыка, — кивнул я, — но за наставление благодарю тебя.

— На тебя, Михаил, сейчас вся земля русская смотрит, — продолжил патриарх, — на тебе она держится. Даже если обиду великую тебе царь учинит, помни, — тут он понизил голос, — Василий не вся Святая Русь. Не за него ты воевать идёшь, но за землю нашу да за веру православную.

— И за царя, — покачал головой я. — Нет тела без головы, и земли без царя. За Василия иду воевать и гнать ляхов с земли нашей.

— Верно речешь, Михаил, — кажется, мои слова понравились патриарху, — но и мои помни. Про обиду, на кою сердце не держи.

— Не стану, — заверил я его, и попрощавшись покинул Успенский собор.

Как оказалось, когда я вернулся к царёву дворцу, Дмитрий уже покинул Кремль. Задержать его Зенбулатов, конечно же, не смог. Что же, ещё свидимся, дядюшка, переговорим с глазу на глаз. И разговор этот тебе ой как не понравится.

[1] В тексте по понятным причинам приведён исходный, дониконовский, текст Символа Веры

[2]Наряд — принятое в допетровской Руси обозначение совокупности артиллерийских средств: орудий, зелейных (пороховых) запасов, ядер, гранат и дробовых (картечных) снарядов. Первоначально нарядом назывались стенобитные и метательные осадные машины и снаряды к ним. С появлением на Руси артиллерии термин «наряд» был распространен и на этот новый вид военной техники, далеко не сразу вытеснившей прежние механизмы. Последний известный случай применения вместе с пушками пороков (метательных машин) описывается в Псковской летописи под 1426 г. Во 2-й пол. 15 в. огнестрельные орудия были усовершенствованы

Глава шестая

Дела семейные

Ещё одно дело надо было уладить мне, прежде чем ехать в войско. Вот только я не знал как подступиться к нему. Сперва, пока сидел и ждал вызова к царю, всё откладывал это непростое дело на потом. Вот переговорю с дядюшкой, и станет ясно куда мне — в Можайск к войску или в имение к себе, в опалу. Если в опалу, то уж дома-то разберёмся со всем, времени достаточно будет. Однако всё вышло иначе, а значит на дела семейные у меня времени почти не остаётся.

Вернувшись из Кремля, я сходу велел Болшеву готовиться к отъезду. В Можайске надо быть как можно скорее. Сам же без особой цели вошёл в горницу, отцепил саблю и уселся за стол. Надо идти к Александре, поговорить с нею, но я боялся. И сам я, и то, что осталось во мне от князя Скопина-Шуйского попросту боялись заговорить с ней. Память не просыпалась, как будто прежняя личность настоящего князя не желала делиться этим со мной или же скрывала причину от самого себя. И как тут говорить? Это ж как в потёмках по минному полю шагать, и что самое страшное вред причинить могу не столько себе, сколько Александре. А ей и без того досталось. Едва вон мужа не схоронила.

— Сидишь? — услышал я голос матушки.

Когда княгиня вошла в горницу, где я сидел прямо под иконами, я и не заметил. Так погрузился в собственные невесёлые мысли. Сейчас, наверное, любой подосланный Дмитрием Шуйским или кем другим убийца мог брать меня голыми руками.

— Сижу, матушка, — кивнул я.

— Челядь да твои дворяне с послужильцами забегали, — продолжила она, —