Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

13.10

Стόит лишь вспомнить о столетнем юбилее революции – и тут же память подскажет то, что за ней последовало: гражданская война и ужасные события, происходившие на земле, откуда я родом.

Похоже, существуют этакие пружины истории. Однажды отпущенные по чьему-то недомыслию, они разжимаются со страшной силой.

Такой «пружиной» послужила печально известная директива Свердлова (29 января 1919 года).

Хочется как-то не то что понять, хоть на минуту побывать в шкуре человека, которому просто фантастически повезло вознестись на самые что ни на есть верхи огромной страны, – этого новоявленного советского чиновника высокого ранга, от коего зависело казнить или миловать не какого-нибудь там мужика, но самого царя (!) (жуткая казнь по его приказанию уже была содеяна с согласия Ленина).

Вот сидит он в тишине великолепного кабинета (ведь если он великолепен, да ещё не где-нибудь, а в самом Кремле, то и сам себя чувствуешь великолепным), сидит за столом перед листом бумаги, на котором выводит теперь – в приказном тоне – судьбоносные пункты той директивы.

Сам-то он в недавнем прошлом – житель столиц, профессиональный революционер, весьма отличившийся на этом поприще и уцелевший лишь по причине мягкотелой политики того, кого он со всей семьёй и обслугой обрёк на казнь – совсем как во времена скифов: хоронить – так уж со слугами. И вот что же он, новый вершитель судеб, знает, например, об этом народе, в течение немалого исторического времени образовавшемся и закрепившемся на Дону? Что для него, бывшего ученика провинциального аптекаря, есть казак? Образ ясен: царский холоп на коне с нагайкой, от которой он и сам, теперешний кремлёвский обитатель, быть может, когда-то бегал. Не более того.

И вот под кабинетным пером рождается директива о проведении массового террора на Дону и – можно себе представить, каким эхом она отзовётся в патриархальной народной среде – запускается невиданная вакханалия повальных расстрелов под лозунгом расказачивания.

О том, как это было, можно прочесть и у Шолохова (но для него, подростком пережившего лихолетье, это была уже история), и увидеть в самой судьбе земляка моего, замечательного казака Миронова, поверившего коммунистам и трагически поплатившегося за это самой жизнью. Судьба этого человека была удивительной и в чём-то даже напоминает судьбу шолоховского героя.

Человек уже зрелый, участник двух войн (японской и второй мировой), боевой казачий офицер, полный георгиевский кавалер (дважды!), он – неисправимый романтик, возмечтавший бороться за счастье народное – присягнул революции и сражался на стороне красных на высоких командных должностях.

Как свидетель творящихся на донской земле безобразий, он, не раздумывая, писал пространные, обстоятельные – со ссылками не только на текущее, но и на историю казачества – послания главным лицам республики. Одно из них, например, было отослано Троцкому (копия Ленину) 24 июня 1919 года со станции Анна, недалеко от Воронежа (тут надо бы сказать, что посёлок городского типа Анна – место мне более чем знакомое: в пятидесятые-семидесятые здесь жили мои родители, имели свой дом; здесь подрастали мои младшие брат и сестра). Среди прочего он не усомнился написать: «Не только на Дону деятельность некоторых ревкомов, особотделов, трибуналов и некоторых комиссаров вызвала поголовное восстание, но это восстание грозит разлиться широкою волною в крестьянских сёлах по лицу всей республики.»

Что и говорить, человек он был отважный, бескомпромиссный. Вполне справедливо написал о нём Евгений Лосев в своём очерке «Трижды приговорённый» (журнал «Москва», №2, 1988):

«Искренний, преданный революции, Миронов обладал удивительными и редкими качествами, совмещающимися в одном человеке, – воина, трибуна, публициста. Все его приказы и воззвания, написанные, что называется, «в седле», не потеряли актуальности и в наши дни (!) ни слогом, ни мыслью. Особо выделяло его среди многих деятелей того жестокого и немилосердного времени то, что он умел хранить дружбу, быть справедливым, добрым и не терять высоких человеческих качеств. Говоря об этом, хочу подчеркнуть, что Миронов, обладая огромной властью над людьми, не совершил ни одного недостойного поступка.»

Поистине: это был самородок, который из-за своей упрямой порядочности оказался помехой многим тогдашним большевикам. Вот цитата из его очередного – не первого уже! – письма со ссылкой на угрозы со стороны коммунистов в том, что он должен ответить за свои выступления против «линии партии» (при этом сам он подчёркивал свою беспартийность):

«И коммунисты правы… На безумие, которое только теперь открылось перед моими глазами, я не пойду и всеми силами, что во мне есть, буду бороться против уничтожения казачества и среднего крестьянства…»

Мало того, обращается он к адресату в письме таким вот образом: «Гражданин Владимир Ильич! (то есть вы, мол, есть такой же как я и как все другие – всего лишь один из граждан – Б.С.) Тот же обнаруженный дьявольский план уничтожения казачества заставляет меня повторять заявление на митингах, которое я делал при виде творимых коммунистами безобразий, что, если будет так продолжаться, то придётся покончить борьбу с Красновым и воевать с коммунистами.» И дальше: «Требую (!) именем революции и от лица измученного казачества прекратить политику его истребления. Отсюда раз навсегда должна быть объявлена политика по отношению к казачеству, и все негодяи, что искусственно создавали возбуждение в населении с целью придирки для истребления, должны быть немедленно арестованы, преданы суду и за смерть невинных людей должны понести революционную кару. Без определённой открытой линии поведения к казачеству немыслимо строительство революции вообще. Социальная жизнь русского народа, к которому принадлежит и казачество, должна быть построена в соответствии с его историческими, бытовыми и религиозными традициями и мировоззрением, а дальнейшее должно быть предоставлено времени. В практике настоящей борьбы мы имеем возможность видеть и наблюдать подтверждение данной теории: для марксизма настоящее – только средство и только будущее – цель. И если это так, то я отказываюсь принимать участие в таком строительстве, когда весь народ и всё им нажитое растрачивается для цели отдалённого будущего, абстрактного. А разве современное человечество не цель? Разве оно не хочет жить?..»

И написано-то это к о м у ? Самому Ленину!

Что же, писавший всё это был наивен? Нет, он прекрасно понимал, что делал: он с отвагой делал ставку на равенство всех – какое бы кто ни занимал положение – перед грандиозным шествием революции, надеясь, что его поймут. И задавал прямой вопрос: «Но почему же все те люди, что стараются указать на зло и открыто борются с ним, преследуются вплоть до расстрела?! Возможно, что после этого письма и меня ждет такая же участь, но смею заверить Вас,