Прорыв Линии Маннергейма - Артем Владимирович Драбкин

рук, повязки у обоих промокли. Открыв рану, увидел явные признаки членовредительства. Тут я не выдержал, стал их ругать: мало того что они самострелы, а они еще будоражат честных раненых и обвиняют медиков, которые, не зная сна и отдыха, работают, чтоб обеспечить им выздоровление. Отослав их в общую палатку для ожидающих, велел санитару позвать особистов. Но самострелы, видимо, не были простаками, они сбежали. Уже через много лет, когда я вижу инвалида с красной книжечкой, уверенно расталкивающего очередь, если инвалидность определяется ранением левой руки в области кисти, я отношусь к нему со скрытым недоверием. Кроме самострелов были солдаты, которые «голосовали»: выставит руку из окопа и ждет, когда немец ее прострелит. Конечно, были и действительные ранения левой кисти, но их вероятность слишком мала.

Я уже упоминал, что основным освещением ночью у нас был керосиновый фонарь «летучая мышь», но вместо керосина, за которым нужно куда-то ездить, где-то получать, мы пользовались бензином. Однажды ночью в перевязочной, как обычно, я обрабатывал раненого и, окончив обработку раны, пошел в другую палатку, вплотную тамбурами прилегавшую к первой, чтоб взять следующего раненого. Только вошел в тамбур, вижу: крутится человек, как огненный волчок, и на нем горит одежда. Обычно я не отличаюсь мгновенной реакцией, но тут, нисколько не раздумывая, действия были механическими, накрыл горящего (им оказался санитар) свободно свисающим брезентом, вбежал в палатку, белый намет ее местами уже горел. Раненые, и откуда взялась прыть, приподняв нижний край палатки спешно выползали. Убедившись, что все раненые покинули обе палатки, мы все, кто мог помогать, свалили палатки наземь и затоптали снегом. Потери были небольшие, изрядно сгорел намет, местами прогорел брезент, но, если на сгоревшие места наложить заплаты, палаткой можно будет пользоваться. Санитар практически не пострадал, местами прогорела лишь одежда.

Все мы вместе с ранеными оказались ночью в лесу. Нас, как говорят, Бог миловал, мы благополучно добрались до медсанбата, находиться в лесу, родном доме для финнов, было небезопасно. Финны – искусные лыжники, иногда проникали в наши тылы, сеяли панику, уничтожали беспечных. Большие неприятности приносили «кукушки» – это финские автоматчики, искусно прятавшиеся в густой хвое больших аллей и оттуда поражавшие наших зазевавшихся вояк. Кругом густой лес, большие деревья, и невозможно определить, откуда прозвучал выстрел.

Местность Финляндии очень образно описал в своем письме к родным боец с Орловщины: «Место мое – Финляндия, лесу нет, одна сосна, земли нет, один песок». Да, сосна и песок, а страна богатейшая. Мы восторгались ее высоким жизненным уровнем. Большие неприятности нам приносили дороги, вернее, их недостаточное (для нас) развитие. В моей памяти запечатлелся сплошной лес и просеки, по которым продвигались войска, а за ними войсковые тылы, в том числе и наши медицинские подразделения. То ли отсутствовало четкое регулирование на ВАД (военно-автомобильных дорогах), то ли слишком много было войск и их тылов, но все дороги были забиты транспортом, образовывались пробки из машин длиной на километры. Порой в пробках машины стояли сутками. Для нас, здоровых людей, ладно, мы часто вылезали из машин, прогревались у костра или бежали за медленно продвигавшимся транспортом. Но каково было раненым, лежавшим в кузове машин!.. Правда, машины с ранеными пропускали, где можно, в первую очередь. Были крытые машины (санитарные) с печками, но их было недостаточно, были и просто грузовые, на которых вынужденно везли раненых. В одной из таких пробок, когда медсанбат перемещался в новое место, мы долго стояли в заторе, и я, проголодавшись, стал кусать мерзлый хлеб (он промерзал так, что его или рубили, или пилили, отрезать было невозможно), да так остервенело, что сломал зуб. Острый осколок больно царапал слизистую щеки. Вначале я старался терпеть, приспособиться, но тщетно, зуб просто резал щеку. В соседней машине ехала наша зубной врач, я пересел к ней в машину и попросил принять меры. Она развела руками, что она могла сделать без инструментов? Выход из положения нашел я сам: взял у шофера плоскогубцы и вручил их врачу. Так, обычными плоскогубцами врач удалила острый осколок зуба и тем самым облегчила мои страдания.

Медсанбат обычно развертывался в палатках, их было достаточное количество для работы хирургического, терапевтического и других подразделений, но были случаи, когда медсанбат занимал какой-либо хутор. Хутора в нашем понимании были зажиточные, имели добротные надворные постройки, зацементированные полы, водопровод, электропроводку. На многих хуторах были ветряки, образующие электроэнергию для питания хутора.

Финны отступали организованно, не оставляя ничего, ни живого, ни ценного, что могло бы пригодиться для армии. Ни одного финна мне не пришлось видеть, ни одной скотины или птицы они не оставляли, единственно, что оставалось целым, – это наземные постройки. Лишь однажды санитар обнаружил в качестве трофея бочку с моченой брусникой. Раньше мне не приходилось ее есть, после соответствующей проверки мы с удовольствием ее употребляли в качестве приправы к армейскому обеду. Вторым трофеем в ходе войны была стопка журналов, добытая на чердаке вездесущим санитаром. Ведь в нашей жизни, за «железным занавесом», никакой иностранной литературы не приходилось видеть, поэтому найденные журналы представляли определенный интерес. Журналы на финском языке, на великолепной бумаге, но, не зная языка, оставалось только смотреть картинки.

А картинки говорили о многом: Ленина финны, видимо, почитали, были журналы с портретом Ленина во всю обложку журнала, а на последних страницах журнала карикатуры на Сталина, он, как правило, изображался боровом с красными поперечными нашивками, как это было в Красной армии в первые годы ее организации. Много карикатур было на русского мужика, он изображался тощим бедняком с чугунком похлебки, а против него за столом – толстый еврей с жареной курицей в одной руке и крынкой молока в другой. Были и другие рисунки антисемитского содержания. Видимо, в Финляндии процветал антисемитизм. Некоторые статьи журнала сопровождались портретами Блюхера, Тухачевского и других советских деятелей, но что о них написано, неизвестно, и спросить некого. Об этих журналах я никому не говорил, одного того, что я смотрел иностранные журналы с карикатурой на Сталина, было достаточно, чтобы меня признали врагом народа, я внутренне чувствовал, что все процессы над «врагами народа» были неестественны, не могли настоящие революционеры, делавшие революцию, стать врагами народа.

В середине марта война закончилась. Согласно официальным данным, объявленным в газетах, наши потери составили 250 тыс. человек. Конечно, эта цифра не отражала действительности. Ведь нужно же иметь такую твердолобость, чтобы на гранитные доты и надолбы посылать солдат с винтовкой. Линия Маннергейма действительно неприступна, а лезли в лоб и не думали ее обойти, вот и положили сотни тысяч