Физрук-8: назад в СССР - Валерий Александрович Гуров

якобы, умер. И верно, на кладбище в столице, где погребен мой беспутный братец, значится мое имя. Так что быть мне теперь Минием до скончания века… Да не беда. В конце концов, какая разница под каким именем жить? Главное — дело. И в этом Лжестропилин мне очень мешает. До такой степени, что я натравил на него этого дурака капитана Киреева. Не помогло. Они сговорились. Потом я попытался воздействовать на него через ныне покойного Сумарокова, тоже — мимо. Не так просто справиться с матерым госбезопасником, не прибегая к физическому устранению. Я даже сумел нацелить на него гражданку Шульц, она его прекрасно обработала, сначала превратив в лжепророка, а потом и вовсе упекла в психушку…

— Собственно, в психушку упек его я.

— Вот как? — удивился Третьяковский. — Не знал… Однако, сам видишь — Лжестропилин вывернулся. И теперь, гнида гэбэшная, ведет какую-то свою игру… Я потому и решил показать тебе его истинное лицо, чтобы ты помог мне его нейтрализовать.

— Также, как майора Курбатова?

— Курбатов враг, предатель и иностранный агент. Не хватало, чтобы в нашу литейскую кашу влезло ЦРУ или Ми-шесть.

— А мог он завербовать Жихарева?

— Черт побери! — обрадовался лжеклассик. — А ведь это мысль! Если его привязать к судьбе Курбатова, то…

— Пришлют другого, — закончил я его мысль.

— Возможно, но другой может оказаться менее вредным для нашего дела… Пока он во все вникнет, пока разберется, мы с тобой сможем наладить дело так, что и начальство будет довольно и детишек мы выведем из-под удара… Если бы ты, Саша, только знал, как я обрадовался твоему появлению в Литейске… Конечно, я к тебе первое время присматривался. Меня настораживало то, что ты сблизился с Шульц, но когда я понял, что ты мой естественный союзник…

— Погоди! — перебил я его. — А кто же подложил мину под машину Курбатова, а потом тебя ранил?

— А ты не догадываешься?

— Лжестропилин, — пробормотал я. — Что же ты сразу не сказал?

— В тот момент ты к этой новости готов не был. Поэтому и понадобилась нынешняя встреча.

— Хорошо, я понял, — сказал я. — Тебя-то он почему не узнал?

— Я был в маске, к тому же там было темно.

— Ну с этим ладно, — сказал я. — А вот зачем он взорвал машину Курбатова?

— Если твое предположение верно, то Жихарев таким образом рассчитывал обратить на себя внимание заокеанских хозяев трудовика…

— И не исключено, что ему это удалось. То-то он так обнаглел, что даже вышел из роли.

— Кстати, ведь он не просто так сказал сегодня, что ты не тот, за кого себя выдаешь, — напомнил Граф. — И у него есть основания так утверждать.

— Какие?

— Ведь при вашей первой встрече ты его «узнал» не так ли?

Я промолчал, понимая, куда клонит Третьяковский. Как Санек Данилов мог узнать человека, который выдает себя за его одноклассника, если это вовсе не он? Выходит, я совершил прокол в самом начале, сам об этом не подозревая? По крайней мере, понятно откуда брались все эти грязные намеки на то, что я засланный казачок. Один капитан, по фамилии Жихарев, пытался натравить на меня другого капитана, по фамилии Киреев. И оба обломались. Два капитана, мля.

— Впрочем, мне совершенно неважно, кто ты на самом деле, — продолжал Граф. — Для меня важнее то, что ты мой самый надежный союзник. Помнишь, что я сказал тебе во время нашей первой встречи?

— Что я пришелец, то ли из космоса, то ли из будущего?

— И не только — это. А еще про то, что советская власть недолго продержится… Не скрою, я ее никогда не любил… Знаешь, как мы осиротели с братом? В шестнадцатом году мужичье сожгло нашу усадьбу, вместе с родителями. Нас с Минькой забрала тетя. Я не выдержал жизни в чужом доме и сбежал на фронт вольноопределяющимся. А вскоре нашу бездетную тетку ограбили, изнасиловали и убили, когда она возвращалась в пасхальную ночь со всенощной. Формально мы стали наследниками ее имения, но в семнадцатом грянула революция. Решением комбеда теткину усадьбу отдали на разграбление. Минька стал беспризорником, а я, за год войны дослужившись до поручика и став георгиевским кавалером, сам сорвал с себя погоны и вошел в совет солдатских депутатов.

— Зачем ты это сделал? — спросил его я. — Мог ведь пойти в белую армию!

— Осторожно, Саша! — без улыбки произнес он. — Так ты себя и выдаешь!

— Как?

— Ты мыслишь не как советский человек. Хорошо, что это замечаю только я, потому что и сам не советский человек.

— И все же — ты перешел на сторону Совдепии. Воевал в Гражданскую, хорошо воевал, честно, раз уж сам Буденый тебя маузером наградил… Кстати, где он?

— Изъяли еще при первом аресте, как вещдок, — усмехнулся Третьяковский. — Имя маршала на гравировке, по мнению, следствия, означало подготовку к покушению на него… Ты верно подметил, при всей ненависти к советской власти, я перешел на ее сторону и честно ей служил. Да не я один. Многие умные дворяне поняли, что борьба с большевиками бессмысленная трата сил, а эмиграция — тупик. Вот только я в своих размышлениях пошел дальше других. Я не верил в скорый крах, как ты выразился — Совдепии, я понял, что ей предстоит пройти несколько стадий своей эволюции — первая стадия Большой Крови, включающая революционные бои и гражданскую войну, вторая — Большого Террора, то есть устранения всех, кто мешает новой власти стать монолитной, третья — Большой Неразберихи, когда монолит пойдет трещинами, четвертая — Большого Распада, за которым последует крах. Сейчас мы находимся на границе третьей и четвертой стадий. Трудно было дожить до этого времени, но я дожил. Наверное, потому что никогда не прятался от опасности, а наоборот — шел ей навстречу. Большой Распад будет чуть менее кровавой версией первой стадии. Россия начнет возвращаться на свой, определенный ей Богом, исторический путь, но возвращение это не будет легким. Наоборот, оно будет настолько сложным и опасным, что может привести нашу Родину к гибели. Понимание этого позволило мне сохранить ощущение цели и направление движения при всех лихих поворотах судьбы. Я долго готовился. Да ты и сам видел документы, деньги и драгоценности в сейфе в бункере. Осталось сделать