Троица - Александр Марков

А чтобы все окончательно в том уверились, воеводы послали отрядик на вылазку поймать языка, и привели в город одного поляка. Он же под пыткой поведал, что подлинно видели трех благолепных старцев, проскакавших через заставы. А богоборцы за ними погнались, но лишь коней своих заморили. Под старцами же кони были худы, но словно крылаты.

По сему случаю пели мы нынче большой молебен во славу преподобному Сергию. Потому что его попечениями мы доселе простояли и впредь спасены будем, если и не все, то кто доживет. Или, вернее сказать, те, кто праведную жизнь ведет: те спасутся. Потому что Сергий сказал еще, что не так ему мерзостны явные богоборцы и безбожники, как иноки, не хранящие своего обета, и все, кто в монастыре живет нечестно и не по правде.

А я-то честно ли живу? Непокорствую, часто ропщу в сердце своем, в словах начальников тайные умыслы ищу, над Иринархом пономарем посмеиваюсь. Образумиться бы мне. Пора уже.

Октября 9-го дня

Наконец-то добрая весть: князь Михайло Васильевич со шведскими немцами побили изменничьи полчища и заняли слободу Александровскую. Теперь им до нас прямой путь открыт. А поведал о том гонец от князя Михайла, в тот же день посланный из Александровской слободы. Уж не знаю, как пробрался он через заставы. Воин молодой, статный, новгородец, Пантелеем звать.

Октября 19-го дня

Глубокою ночью внезапно дверь в мою кельицу отворилась, и вошли три воина в полном снаряжении в кольчугах, а лица румяны и бороды расчесаны.

В келье-то я, по причине людского оскудения, живу теперь один: из бывших соседей кто погиб, кто в лучшие опустевшие покои перебрался.

Я же, спросонок разум имея непрояснившийся, подумал, что был приступ и город взят, и вот пришли враги божьи меня в плен брать. Но я давно еще сам себе поклялся в плен не идти, а лучше голову сложить. Потому что едва ли удастся скрыть от супротивных настоящий мой род, и тогда уж добра не жди.

И я, не мешкая, схватил свою пищаль, что под полатями заряженная во всякую ночь лежала, на первого вошедшего мужа наставил и дернул крючок. Но на счастье мое милостью Божией случилась осечка.

А военный муж, премного осерчав и напугавшись, пищаль из рук у меня вырвал и, больно по щеке ударив, стал оскорблять меня и мать мою поносными словами.

— Ты в кого, собачий сын, стреляешь? Не вы ли слезно молили князя Михаила прислать вам подмогу? Верно Давид говорил, они и впрямь тут все умом повредились, засидевшись в осаде, да от харчей монастырских.

Тут сказал другой воин:

— Правда твоя, Петрушка, не стал бы никто с цела ума такому дитяти безголовому пищаль подавать. Выкинь-ка ты его вон, да пора на ночлег устраиваться.

— Грех, — говорю я им. — Берете на душу, господа. Христос велит сирот миловать. Если надо потесниться — потеснюсь, а из дому меня не прогоняйте.

Тогда Петрушка меня спросил, верно ли, что я сирота. Я же ответил с уверткой и надвое:

— Быть бы мне сиротой, когда бы не стал мне добрым отцом праведный наш пастырь архимандрит Иоасаф. А настоящий отец мой наверное помер, хотя кое-кто и говорит, будто послан он в некий дальний сибирский городок воеводой. А в прежние-то времена был он в большой чести, может, и царским окольничьим служил.

Тогда другой воин, Илейка, сказал, посмеиваясь:

— Ну, раз так, не погоним тебя отсюда, государь боярин, будешь с нами жить да болтовней своей нас потешать.

Тут стали мы вести всякие беседы, и мужи эти мне поведали, что пришли они в монастырь этой ночью во втором часу из Александровской слободы от князя Михаила Скопина. С ними 600 человек ратных и еще 300 прислужников, а воеводой у них Давид Жеребцов.

А еще сказали, что пришли налегке и без всяких запасов, потому что им ведомо, будто обитель чудотворца хлебом преизобильна. Заставы же литовские они с Божьей помощью легко миновали и прошли никем не замеченные и невредимые.

Но монахи троицкие по их приезде лишь на словах выказывали радушие, а на деле скупость, и ужин отряду подали скудный и негодный. А отговаривались тем, что, хоть и осталось еще зерно в житницах, да молоть его некому. Конная же мельница сломана, а для починки ее нужен лес, его же достать теперь невозможно.

Я сказал, что истинно это так: наши-то мельцы все померли, и крутили у нас жернова пленные враги Божьи, но теперь и этих не стало. А здоровых людей в обители и двух сотен нет. И все по очереди жернова крутят. Но, как ни стараемся, всяко хлеба не хватает. Но есть, однако, еще сухарей некое количество.

Потом ратные люди, с пути утомленные, заснули. Я же долго не спал, все думал, что, может быть, теперь уж скоро конец нашим несчастьям, раз пришло такое большое и отборное войско. И радовался в сердце своем. Однако, если здраво помыслить, что такое 600 мужей против 30000 стоящих вокруг града? Не было ли в обители в прошлое лето 2000 годных к ратному делу мужей, а где они теперь?

Октября 20-го дня

За трапезой нынче Давид Жеребцов и люди его весьма были разгневаны, увидев, какую им пищу подают и сколько. А сам Давид чарку свою швырнул оземь и стал кричать на святых монахов, зверски махая руками; даже усы у него дыбом встали.

— От такой еды, — говорит. — Нам впору не врагов побивать, а сразу в гроб ложиться! Может, вам, монахам, по иноческому обету и надлежит голодом мучиться, может, вы одним словом божьим и молитвами насыщаетесь. Для нас же, военных людей, это не трапеза, а непотребство и надругательство.

И повелел Давид, чтобы все житницы и подвалы монастырские и все счетные записи были ему отданы, и сказал, что сам будет отныне всем хозяйством ведать. А питаться его воины будут особо от прочих, потому что сидеть за одним столом с черным людом им не по чину, а монахи своими увещеваниями их повергают в тоску смертную.

Архимандрит же Иоасаф, повздыхав, не стал перечить и велел старцу Макарию передать Давиду счетные записи.

А того я не знаю, сколько было отдано запасов давидову войску, а сколько осталось в монастырском ведении для пропитания святых иноков и слуг и для нищих, хворых, увечных, сирот, вдов, да и всех троицких старых сидельцев. Также и на черный день, верно, что-нибудь отложили. Не ведаю. Проще говоря, никто мне этих чисел не сказывал, да я особо и не дознавался, ибо суетно и тщетно было бы такое дознание. Но имеющий разум да поймет, что великий чудотворец Сергий всяко нас в беде не оставит и от голода истаять не даст.

Иные же неразумные монахи в страхе за животы свои всполошились и ругали доброго Иоасафа, говорили в лицо ему бранные речи и жаловались, дескать, Давид теперь все житницы за одну седмицу истощит. И хотели, чтобы перестали питать сирот и вдов от дома чудотворца, или же половину содержания у тех отнять, а инокам прибавить.

Иоасаф же отвечал им с покойною усмешкой:

— Не сердитесь, братья! Лучше нам умереть, чем перестать жалеть сирот. Крепитесь, в вере своей из-за житейских тягот да не ослабеете. Разве нет у бога милости продлить и самые скудные запасы на большое время?

И стал им из Писания примеры приводить о подобных чудесах. Примеров же таких в Писании много, это каждый знает, кто в грамоте сведущ. Вот и умолкли мало-помалу те строптивые иноки, и пошли прочь, взоры потупив.

Октября 27-го дня

Давид Жеребцов и дружина его в городе сидят, на вылазки не ходят, приглядываются. Так-то вернее: надо сперва о противнике все узнать и вдоволь отведать осадного сидения — сильнее осерчают тогда на врагов.

А Давид Жеребцов, полугода не проведя у князя Михаила со шведскими воеводами, весьма сведущ стал в немецкой ратной премудрости. И потому не может он без ругательства и осмеяния глядеть на нашу боголюбивую простоту, с коей мы ныне бьем врагов божьих под Троицей.

Вчера ходили наши на вылазку, как и раньше хаживали, неурядно и безо всякого устроения, но сильно распалясь сердцем на поганых. Выходили, испрашиваясь у воевод, кто за какой нуждой: кореньев ли копать, дров ли добыть, коня ли напоить. Потому что и наши воеводы Алексей и Григорий не любят неустройно людей на брань пускать, да не погибают напрасно.

И так выходили наши по трое да по двое смерти искать, а другие сидельцы на стенах луки и пищали готовили, чтобы в меру сил своих малых помочь идущим на ратный промысел. Также и я стоял при подошвенном бое у Красных ворот с пищалью.

Казаки же Лисовского, соблазнившись малым числом троицких людей и худым снаряжением, поскакали резво по Переяславской дороге, саблями помахивая и посвистывая, надеясь на легкую победу. Троицкое же воинство, вдруг собравшись купно, казаков окружило и стало побивать. И за малое время многих врагов порубили. И не дожидаясь прихода новых полчищ, отступили в город невредимыми.

Давид Жеребцов, глядя на эту брань, ругался и лютовал и ногами топал, говоря: