Неожиданное Рождество (ЛП) - Холли Меган

Я не прислушиваюсь к голосу разума, который твердит мне, что нужно отступить. Вместо этого я ложусь рядом с Фрэнки. Матрас прогибается под моим весом, и почти сразу Фрэнки вздыхает и прижимается ко мне, прильнув к моему телу, как будто делала это уже сто раз. Моя рука автоматически обвивает ее талию, удерживая ее рядом, хотя разум кричит, что я не должен этого делать. Что я не могу позволить себе этого хотеть. Что это может причинить мне боль.

Но я не могу пошевелиться. Я смотрю в потолок, считаю удары сердца, прислушиваюсь к ее ровному дыханию. Говорю себе, что это просто тепло. Просто уют. Просто сегодня. Когда Фрэнки шевелится, сонно моргая, прижавшись к моей груди, меня захлестывает чувство, название которого я не знаю.

— Мм. Ты вернулся, — мычит она хриплым ото сна голосом.

Затем шепчет еще что-то неразборчивое, уткнувшись мне в грудь, но она заметила, что меня не было, даже во сне, как будто какая-то часть ее тянулась ко мне в темноте. Это пробуждает во мне что-то глубинное.

— Да, — шепчу я в ответ, убирая локон с ее щеки. — Я вернулся.

Фрэнки мягко, сонно улыбается и прижимается ко мне, переплетая свои ноги с моими, а затем ее дыхание снова становится ровным. Я лежу, уставившись в полумрак, и заставляю себя запомнить это чувство. Потому что утром реальность навалится на меня, и мне нужно будет вспомнить, что это было лишь мимолетное мгновение.

Когда я снова просыпаюсь, сквозь занавески пробивается бледный свет. Фрэнки все еще лежит, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом мне в грудь, и ее кудряшки щекочут мой подбородок. От нее слабо пахнет шампунем и чем-то сладким, и на одну опасную секунду я позволяю себе представить, каково было бы просыпаться так каждое утро.

Эта мысль настолько выбивает меня из колеи, что я начинаю отодвигаться, но она сжимает меня крепче.

— Не надо, — бормочет Фрэнки спросонья.

— Что не надо?

— Не вставай пока. Ты теплый. — Ее голос хриплый, слова невнятные из-за сна. Я сглатываю.

— Хорошо. Только на минутку.

Она одобрительно мычит, а затем, помедлив, поднимает голову, чтобы как следует меня рассмотреть. Ее карие глаза все еще прикрыты веками, но в них появляется игривый блеск.

— Доброе утро, мистер Гринч.

Я издаю смешок.

— Доброе утро, мисс Рождество.

Фрэнки ухмыляется, затем зевает и потягивается, прижимаясь ко мне своим идеально мягким телом.

— Думаешь, электричество так и не включили?

Я смотрю на часы на ее прикроватной тумбочке, такие же темные, как и вчера.

— Похоже на то.

— Что ж, это значит, что не будет ни кофе, ни завтрака, ни рождественских фильмов. — Она драматично откидывается на спину и закрывает глаза рукой. — Это настоящая трагедия, потому что вся еда в твоем холодильнике, а не в моем, внизу.

Я ухмыляюсь и переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на нее.

— Я всегда могу перейти улицу, это не так уж далеко.

Она опускает руку и смотрит на меня с притворной серьезностью.

— То есть ты хочешь сказать, что ты не только писатель, но и герой?

— Вряд ли. — Я не свожу с нее глаз. — Но я могу принести тебе еду.

Уголок ее рта приподнимается.

— Тогда ты мой герой.

Фрэнки отворачивается от меня, вытягивая руки и ноги, и одеяло сползает вниз. Мой взгляд тут же приковывает вид ее обнаженной груди, идеальной и нежной, с затвердевшими сосками, словно они чувствуют, что на них смотрят. Внизу живота разливается жар. Я не должен пялиться, надо дать ей уединение, но я не могу. Не могу. Желание наклониться, взять один из ее сосков в рот и услышать стон, срывающийся с ее губ — это почти физическая боль.

— Ой, подожди, — говорит Фрэнки и начинает поворачиваться ко мне, но замирает, и мы встречаемся взглядами. Я с трудом сглатываю, заставляя себя держать руки на месте, пока ее грудь прижимается к моей. — Ты что, пялился на меня, Сэм?

В ее глазах появляется понимающий блеск.

— Может быть, — хрипло произношу я, и мой голос звучит грубее, чем мне хотелось бы.

Фрэнки ухмыляется, озорно и невозмутимо.

— С тобой очень трудно сдерживаться, — говорю я, подавляя стон. Соберись, чувак. — Что ты хотела сказать?

Озорная улыбка не сходит с ее лица, и у меня на душе становится легче.

— Я вспомнила, что хотела сделать с тобой рождественские украшения. Вот почему мы пришли сюда вчера вечером.

Я не могу сдержать смех, который вырывается из меня.

— Это было твоей безумной идеей?

Она вздыхает, по-прежнему обнаженная передо мной, совершенно не обращая внимания на то, что я чуть слюной не давлюсь.

— Прости, но это была блестящая идея. Ты должен был помочь мне вырезать снежинки и бумажные цепочки и использовать клеевой пистолет, а не… ну… — Ее щеки краснеют, а взгляд падает на кровать между нами.

Я приподнимаюсь на локте.

— Что не так? Потому что я почти уверен, что получилось лучше, чем с бумажными цепочками.

Фрэнки упрямо задирает нос к потолку.

— Вы совратили меня, сэр. Разве вы не знаете, как важна женская добродетель?

Ее попытка изобразить британский акцент ужасна — смесь «Аббатства Даунтон» и пьяного пиратского говора, — и я не могу сдержать очередной приступ смеха.

— Черт возьми, Фрэнки, — произношу я, проводя рукой по лицу. — Это худший акцент, который я когда-либо слышал.

Она смеется, отчего ее грудь слегка подпрыгивает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать при виде этого.

— Прости! Но это было идеально.

Она высовывает язык, и я пользуюсь возможностью и наваливаюсь на нее сверху, покончив с ее поддразниваниями, но по-прежнему удерживая свой вес и другие жаждущие продолжения части тела прямо над ней. Простыня — единственное, что нас разделяет.

Я нахожусь достаточно близко, чтобы увидеть, как румянец заливает ее щеки, как ее губы приоткрываются на резком вдохе. От этого зрелища я едва не теряю самообладание. Я опускаю голову еще ниже, касаюсь ее носа своим, а затем наконец прижимаюсь губами к ее губам. Наши языки сплетаются, пока мы оба не начинаем задыхаться, а ее ноги не раздвигаются, приглашая меня войти.

— Знаешь, что было идеальным?

— Хм? — выдыхает она.

— Прошлая ночь.

Ее дыхание прерывается, когда мои губы касаются чувствительного местечка под ее ухом. Я задерживаюсь там, дразня ее и надавливая ровно настолько, чтобы она задрожала. Фрэнки впивается пальцами в мои плечи, слегка царапая их ногтями, и тянется ко мне.

— Ммм… Пожалуйста.

Я намеренно медленно целую ее в шею, пробуя на вкус ее кожу и наслаждаясь каждым ее вздохом. Дойдя до края простыни, я замираю и стягиваю ее на пару сантиметров вниз, обнажая верхнюю часть груди, которую Фрэнки в спешке прикрыла. Ее соски уже затвердели, ожидая меня, и мой член пульсирует при виде этого.

— Из тебя получилась бы ужасная английская леди, — заявляю я, проводя большим пальцем по одному из упругих холмиков и наслаждаясь ее вздохом. — Но ты прекрасно умоляешь.

Ее глаза вспыхивают, в них читается вызов, а спина выгибается от моих прикосновений.

Простыня сползает дальше, забытая мной, пока я опускаю голову и обвожу языком сосок, прежде чем втянуть его в рот. Резкий вскрик, который издает Фрэнки, отдается прямо в моем члене, но я не тороплюсь. Я не спешу, ублажаю ее, дразню, а другой рукой поглаживаю изгиб ее бедра и раздвигаю ее ноги, пока мои пальцы не погружаются во влажную киску.

Она выгибается, как кошка, когда я прикасаюсь к ней, без колебаний подставляя мне свою идеальную грудь, но сейчас я хочу не ее. Опустившись на кровать, я целую ее живот, спускаясь все ниже, пока не достигаю нежной кожи ее бедра. Я слегка прикусываю ее, чтобы Фрэнки зашипела, и когда ее пальцы зарываются в мои волосы, удерживая меня на месте, я успокаиваю боль языком. Ее нога слегка подрагивает, когда я дую прохладным воздухом на влажные половые губы. Затем двумя пальцами раздвигаю их и снова дую, наблюдая за тем, как она ищет прикосновений, которых так жаждет. Из ее рта снова срывается мольба, но я заворожен идеальной розовой киской передо мной.