Перед разгромом - Н. Северин

Она была старшая и помнила прежнюю роскошную жизнь ее семьи в Москве. Она понимала страдания матери с детьми в маленьком хуторе, оставшемся единственным их достоянием после погрома. Беда обрушилась на них неожиданно. Тогда еще царствовала императрица Елизавета Петровна. Ее отец пострадал за преданность благодетелю и покровителю, канцлеру Бестужеву. Его состояние конфисковали все без остатка — дом в Москве, имения, драгоценности, не только всё ему лично принадлежавшее, но также и то, что он взял в приданое за женой. Его увезли в Сибирь, а семья приютилась в хуторке близ монастыря, где игуменьей была их близкая родственница, сестра их бабки. Мать была одна из тех святых женщин, которыми всегда изобиловала Русская земля в тяжелые времена. Избалованная роскошью и богатством с рождения, она сумела терпеливо и с достоинством примириться со всеми невзгодами, и среди забот и лишений с помощью нескольких верных слуг воспитывала детей во страхе Божием, покорности судьбе и в правилах чести, в которых сама выросла. Старшая дочь помогала ей. Елене с младенчества было не до детских игр и не до девических мечтаний, она готовилась к тяжелой жизни, но то, что предназначала ей судьба, предвидеть не могла, как не могла себе представить, чтобы могли существовать на свете такие люди, как Дмитрий Степанович Аратов.

Он явился к ним в очень тяжелое время, когда получено было письмо о тяжкой болезни отца и о его желании увидеться перед смертью с женою. Можно себе представить, как рвалась княгиня к супругу! Но как подняться с места в такую даль при их нужде, и с кем оставить детей? Написали дяде в Казань. Он прислал денег на дорогу и предложил взять к себе младших детей. Одну только Елену девать было некуда. А ей только что минуло пятнадцать лет. И вдруг приехали сваты с предложением жениха! Молодой, красивый, богатый, знатного рода, увидал Елену в их приходской церкви, влюбился в нее и, узнав, чья она дочь, заслал сватов. Те так много наболтали и насулили, что весь дом с ума свели от радости. Вскоре и сам жених приехал к ним и всем понравился — всем, кроме Елены, которая не могла смотреть на него без ужаса. Но разве смела она сознаться в этом? Ее мать была, как в чаду, от счастья и пришла бы в отчаяние, если бы узнала, что ее дочь в каждом движении, в каждом взгляде и слове жениха чувствует змеиное жало, ехидство и жестокость. Никто, кроме самой Елены, не прозревал этого, все были в восторге и наперерыв поздравляли ее с блестящей судьбой, да и сама она была слишком неопытна, чтобы разобраться в мучивших ее чувствах, и утешала себя надеждой привыкнуть к этому человеку, когда он сделается ее мужем. Но эта надежда не осуществилась; чем дальше, тем сильнее росло и ее отвращение к нему; свет выкатывался у нее из глаз при одной мысли остаться с ним наедине. А тогда она еще не понимала, какого рода права он будет иметь над нею, сделавшись ее мужем.

Когда в своем рассказе Елена дошла до этого места, ее голос вздрогнул и оборвался, а рука, которую Грабинин продолжал держать в своих, задрожала и похолодела.

— Не вспоминайте! Забудьте! Клянусь Богом, что я заставлю вас забыть ужасное прошлое! — воскликнул он, опускаясь перед нею на колени и прижимаясь лицом к ее рукам.

Елена не отталкивала его; она была счастлива и предавалась этому счастью с беззаботностью невинного ребенка. Грабинин тоже в эти блаженные минуты не думал о будущем, не спрашивал себя: как будет он поступать, чтобы оправдать ее доверие, дать ей то, чего она от него ждет, — избавление от мужа, имевшего над нею неограниченные права! Он решил обо всем этом поразмыслить после, когда Елены не будет с ним и когда ему ничего больше не останется делать, как действовать за нее; теперь же ему было не под силу отравлять земными помыслами ниспосланное свыше блаженство.

Сколько времени длилось их свидание, они не могли бы сказать. Луна давно скрылась за горизонт, звезды меркли, а небесный свод начинал проясняться и золотиться занимавшейся зарей, когда позади их раздались поспешные шаги, и взволнованный шепот Насти заставил их очнуться от забытья, чтобы вернуться к действительности.

— Милая барыня, светает! Скоро весь дом поднимется.

Грабинин машинально взглянул на дверь в противоположном конце двора и увидал Федьку, делавшего ему руками какие-то знаки с порога. Надо было расстаться.

Через несколько минут Федька вошел в кучерскую, где на свежем сене громко храпел Степан, и растолкал его.

— Вставайте, Степан Андреевич, барин приказал закладывать лошадей. Домой собрался ехать. Заторопился почему-то… даже и от завтрака отказался, натощак хочет ехать. Приказал торопиться.

Степан разбудил форейтора и отправился с ним выводить лошадей из конюшни.

Пользуясь отсутствием хозяина дома, большая часть малявинской дворни еще покоилась мирным сном, когда гость вышел на крыльцо, перед которым уже ожидала запряженная карета. От завтрака, настойчиво предлагаемого ему старшими слугами, повторявшими, что Серафима Даниловна будет гневаться на них за то, что отпустили дорогого гостя, не кушавши, Грабинин отказался и, приказав передать старой барыне его почтение, благодарность за ласку и обещание в самом непродолжительном времени навестить ее, взглянул на окна, в надежде увидеть ту, под обаянием которой он возрождался к новой жизни. Но за стеклами никого не было видно, зато меж кустов, разросшихся у подъезда, два зорких глаза поджидали его взгляд, чтобы сказать ему, что последнее его молчаливое приветствие будет свято передано по адресу. Грабинин узнал Настю и успокоился: она сейчас побежит к своей барыне и скажет ей, что последний его взгляд, последняя улыбка были обращены к ней через посредство верной слуги.

Еще раз ласково кивнув ей, Владимир Михайлович вскочил в коляску. Федька прыгнул на козлы рядом с кучером, который, подобрав вожжи, с трудом сдерживал застоявшихся коней.

Барин закричал: «Пошел!» Лошади помчались по широкой аллее из старых лип и птицами понеслись по деревне, а за околицей, сдерживаемые опытной рукой Степана, умеренной рысцой побежали по полям и лесам.

Если бы мысли и чувства оставляли след на былинках и цветочки, мимо которых они неудержимо стремятся в таинственную даль, никто не поверил бы, что в то весеннее утро по дороге из Малявина в Воробьевку проезжал один только воробьевский барин, а не целая толпа жизнерадостных и без памяти влюбленных юношей: такое великое множество восторженных чувств и безумных мечтаний было посеяно им на протяжении тридцати верст!

VI

Памятны были истекший день и последовавшая за ним ночь также и недавним обитателям амурного дома.

Проводив барина, Андрей тотчас же сел в тележку, запряженную сильной татарской лошаденкой, не сказав, куда едет и когда вернется, поехал к лесу, в противоположную сторону от той дороги, что вела в Малявино, куда поехал его барин.

Грустно взволнованная недобрыми предчувствиями, смотрела Maланья вслед своему удалявшемуся хозяину. Собиралась над ним гроза лютая. Если Господь мимо не пронесет, бежать им, куда глаза глядят, к нехристям в степь либо еще дальше. С детками-то малыми, с тяжелой поклажей, насиженное покидать куда как было жутко и тоскливо! Сколько всяческой тяготы и муки придется вынести даже и в том случае, если удастся благополучно добраться до надежного убежища, а уж о том, что им грозит в случае неудачи, и помыслить страшно! Ведь они — крепостные, за обман да за расхищение господского добра барин может с ними сделать все, что захочет: в тюрьме сгноит, отца в солдаты сдаст, семью по лицу земли разметает так, что целой жизни потом не хватит на то, чтобы разыскать друг друга.

— О Господи, помилуй! Царица Небесная, выручи! — с тяжелыми вздохами шептала она, направляясь к сараю в глубине двора, где ей предстояло так много дела, что трудно было решить, за что раньше приниматься.

Уезжая, хозяин приказал ей в дальний путь собираться на всякий случай, чтобы, если что, из-за пустяков ни на единый миг не задерживаться.

Прежде всего под заранее придуманным предлогом Маланья разослала в разные стороны всех баб, девок и девчонок, составлявших штат ее прислуги, и с помощью старушки-родственницы, не расстававшейся с нею со дня ее рождения, принялась укладывать в сундуки и короба вещи, наскоро снесенные сюда, когда приехал барин.

Некому было мешать им — народ разошелся, а дети спозаранку, когда барин еще не уезжал, по приказанию Маланьи, ушли к пчельнику в лес под наблюдением старшей сестренки, десятилетней кудрявой Маши, набившей мешочек лепешками, крутыми яйцами да остатками барского ужина.

Маланья со старой родственницей так усердно трудились, что к полудню все ценное: серебро, образа в золоченых ризах и прочее было уложено в сундук, который они сдвинули в угол сарая и прикрыли рогожами и разным тряпьем. Покончив с этим делом, они принялись за меха, ковры, одежду. Всего этого было много. Недаром малявинская старая барыня сравнивала усадьбу господ Грабининых с полной чашей. От этой чаши расхитители отпивали не вдруг и не зря, а незаметно и последовательно, но так усердно, что, когда дед теперешнего владельца стал помирать, от добра, скопленного веками в барском доме, не осталось и половины.