Ленкина свадьба - Ирина Мамаева

— Потому что, чисто когда влюбишься, сначала чуть-чуть хорошо, а потом — только дерьмово! Такие мучения, как в аду. И ты еще более одинокий остаешься, чем был до этого.

— Да, это хорошо ты сказал — “среди пустого мирозданья”. Как в пустом доме, из которого все ушли. Но, что “любовь исчадие зла и ада”, я не согласная. Ведь

любовь — это добро. Если человека любишь, будешь ему делать добро… — Ленка задумалась.

— Знаешь, мне же осенью восемнадцать исполнится — я уже написал заявление в военкомате, чтобы меня конкретно в Чечню отправили, — неожиданно сказал Аркаша, но Ленка не слушала:

— …А я все-таки думаю, что если любить человека всем сердцем, то он обязательно тоже будет тебя любить… Я в это верю… потому что так оно и есть! — Аркаша хотел что-то сказать, но Ленка, уже забыв о его существовании, заговорила сама с собой: — Ведь если я так люблю Юрку — а я его и правда очень сильно

люблю — иногда мне кажется, что даже больше, чем бога?.. — то он непременно полюбит меня, он не может не полюбить… тем более после того, что у нас было ночью, ведь мы…

— Что?! — взревел Аркаша, и Ленка его испугалась. — Ты?! С ним?! — Аркаша отскочил от нее. — Дура! Дура! Дура!

Ленка удивленно смотрела на него.

Он развернулся и быстро пошел прочь, продолжая ругать ее.

Ленка ничего не поняла. А “дурой” ее называли так часто, что она уже давно перестала обижаться.

Ленка в каком-то изнеможении опустилась на траву, легла. Солнце почти совсем село, и небо было темно-голубое, с розовыми, малиновыми, оранжевыми облаками. Почему-то казалось низким: встанешь — рукой дотянуться можно, как до потолка в их горнице.

Ленка, не мигая, смотрела на небо.

Небо. Небо. Не-бо. Не бог.

Небеса. Небеса. Не-бе-са. Не бесы.

Ленка сама испугалась своего открытия.

Как это так: небо — и не бог, и не бесы? А что тогда?

Глава 15

Утром Ленка вышла на работу.

Ей казалось, прошла целая вечность, как она не видела этих телят, Надьки, Таньки, не слышала криков бригадирши Ефимовой, постоянных перебранок ее дочки Маринки с другими доярками. Все ей казалось другим, не лучше, не хуже, а иным.

В проходе все так же бродил Моськин, и Ленка вдруг заметила, что он вырос. Теленок превратился в телка, и рожки его уже не выглядели так безобидно. “Скоро ведь старших телят на мясо сдавать”, — подумала Ленка без эмоций. На родилке уже ждало своего места в клетках телятника голов пятнадцать беленьких, как парное молоко, курчавых новорожденных теляток.

— Кажный день одно и то же! — ныла, как обычно, Надька, — убиваешься, убиваешься, света белого не видишь — тишкина жизнь! А они еще журнал “Крестьянка” нам привозят! Такие уж там “крестьянки” на обложках — мама дорогая, фифы разряженные, ручки беленькие, ножки беленькие. С роду коров не доили, тяпки в руки не брали! Издеваются! Кремы разные рекламируют. На сей раз Надька ополчилась на журнал и непонятных “их”, которые его привозят и “издеваются”.

Рядом как-то особенно громко грохотала доильными аппаратами Танька, рискуя довести коров до преждевременного отела и инфаркта. Но этого шума ей показалось мало, и она запела. У Таньки оказался приятный тенор — или бас? — и она не фальшивила.

— Любовь отчаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! — выводила Танька не голосовыми связками, а всем сердцем.

Это могло значить только одно: у Таньки Сивцевой появился новый хахаль. И она вся в любви.

Из офиса вышел Генка с золотыми зубами и покрутил пальцем у виска:

— Сивцева, ты спятила.

— Бабу тебе надо, Генка! — взревела Танька, как взлетающий “боинг”.

Но Генка и сам реветь был горазд:

— А мне реклам хватает! “Носить каждый день одинаковые трусики? Это не по мне! Стринги, бикини, красные, синие”, — попробовал он изобразить рекламу. — “Прокладки “Котекс”!!!

— Ты че, рекламы не любишь?

— Нет! Да! И такие трусы покажут, и этакие! Прямо э-эх! — Генка изобразил не скажу что, сплюнул, выматерился и ушел в офис.

— Слава богу, мой давно телевизор пропил, — и Танька снова запела.

Когда она в пятый раз проревела “и ты поешь”, Кондратий чуть не хватил не коров, а Надьку. Во всяком случае, Надька побледнела, позеленела, схватилась за сердце и лишилась дара речи. А то бы она, очевидно, не стесняясь в выражениях, высказала бы Таньке все, что о ней думает. Заметив это, Танька весело закричала, размахивая тряпкой, которой мыла вымя, как флагом:

— Мужика тебе надо, Надька!

Надька побледнела еще больше. Танька даже испугалась, подбежала, громыхая сапогами. Но Надька отстранилась:

— У меня в жизни один мужчина был — мой муж, Егор, — Надежда распрямила плечи и высоко подняла острый подбородок. — Я за своего Егорку по любви вышла. Он умер. Пусть плохо, от водки. Но больше мне никого не надо. Лучше быть одной, чем с кем попало путаться. Я не в укор тебе, Таня. Я в свое оправдание.

Подошел Моськин и попытался вникнуть в их разговор.

Надька и Танька смотрели друг на друга и молчали. Ленка притихла.

— Прости ты меня, Надя, ради бога, — Танька неожиданно задумалась о чем-то, оправила высоко задравшийся подол, — видно, у каждого свой путь.

Втроем прикатили телегу с травой. Потом каждая занялась своим делом. Надька и Ленка — клетками. Танька продолжала напевать, но тихо, себе под нос.

У Ленки работа не спорилась, но она особо и не расстраивалась, пребывая где угодно, только не на ферме. Даже подошедшую Любку не заметила.

— Але-гараж! — Любка села на край кормушки и закурила. — Ну ты, мать, даешь. До чего людей любовь доводит: похудела вся — кожа да кости.

Ленка уставилась на подругу, как баран на новые ворота. Но Любка тоже изменилась.

— А-а… — протянула Ленка, — это ты…

— Да, это всего лишь я, а не Юрка.

Ленка вздохнула.

— Вот поливает-то! — Любка махнула рукой в сторону выхода, — даже домой неохота бежать, — закурила.

Ленка то ли кивнула, то ли качнулась вся как-то.

— Космоэнергетик у вас уехал?

— Вроде, да. Лариска что-то не заходит, а то все бегала, рассказывала… — Ленке очень хотелось спросить про аспирин, но она боялась начать этот разговор.

— Ах да! Главная новость. Готова? — Любка посмотрела по сторонам, убедилась, что Надька уже справилась со своими телятами и ушла, и выдала: — Анька-мелкая беременна.

— Как? Ей же всего четырнадцать… — но Ленка удивилась далеко не так сильно, как Любка ожидала. — Что ж, ребеночек будет… Надьку только жалко. Она и так убивается, а тут совсем, наверное, расстроилась…

— Расстроилась! Да она так избила Аньку, что та второй день пластом лежит. У нее же два брата мелких, никаких родственников, сама знаешь, Надька из Тулоксы сюда сбежала от мужа-алкоголика или бог знает от кого еще. В бараке у них кухонька и комнатка — вся жилплощадь… — Любка выжидательно смотрела на Ленку, — ну, что ж ты не вскочишь, не побежишь их спасать? Или уже не отвечаешь за всех людей? Освободили?

— Знаешь, а мне почему-то кажется, что все у Аньки-мелкой уладится. Она стала взрослой, у нее теперь своя жизнь начнется.

— Митькина бесится, она решила, что ребенок от Репы. То ей Юрка нужен, то Репа…

— Любка… — Ленка все-таки решилась, — а правда, что ты в Юккогубе была и хотела с собой покончить?

Любка неловко затушила сигарету. Стала снова закуривать.

— А че? Ежели мне жить не хотелось? — сигарета у нее в руке сломалась, и Любка швырнула ее в проход.

Ленка встала, медленно подошла, взяла Любку за руки.

— Ты так любишь Ваську?

— А че он забыл про меня! Взял, на х…й, спрятался у своего Юрочки, рыба-ачат целыми днями. Вот сука! Обещал со мною рыбачить, а рыбачил с Юркой! Откудова я знаю, что у него, блин, ко мне серьезно?! А может, может… я тоже от него беременна!

— Любочка, не ругайся! Конечно, серьезно, — испугалась Ленка последнего Любкиного заявления. — Это же видно, как он на тебя смотрит. Он ведь стихи тебе сочиняет! Просто у его мамы беда — ее Вазген бросил. Вот он и распереживался.

— Я вчера приехала — видела, как Алевтина по деревне с поленом бегала… — Любка понемногу успокаивалась.

— С поленом? — переспросила Ленка, представила себе толстую смешную Алевтину, бегающую с поленом, и улыбнулась, — к тете Тосе ходила, Вазгена возвращала. Все-таки, видать, решилась вернуть. Тут уж Тоське нет равных — если увидит, что любят, — кого угодно вернет.

— А я, блин, думала, я ему надоела, получил что хотел и бросил… — Любка все-таки закурила и стала расхаживать по проходу, бормоча. — Ага… Так-то? Да… Хорошо…

— А че раньше времени, не зная ничего, дурно-то о людях думать? Ты прежде все выспроси, а потом — думай себе. Я уверена, что Ломчик сегодня же у тебя на радостях объявится.

— Интересно, все уже знают, как я отравиться пыталась? Митькина узнает — она же в гроб сгонит издевательствами.