Тайна Вселенской Реликвии - Владимир Маталасов

– Завтра! – только и успел вымолвить Остапенко.

10. Пусть это останется между нами.

– В общем так! – рассказывал на следующий день Кузя. – Ровно в девять часов вечера Борис Николаевич врезал мне по лбу и приказал спать. Потом я ничего не помню. Митя, рассказывай дальше.

– Ну, прошёлся он, значит, Кузе по лобным долям и приказывает: «Спать!», а тот так и закачался, так и закачался, как маятник. Ну, думаю, сейчас упадёт! – продолжал Сапожков, придавая своему телу колебательные движения. – А потом и говорит: «Ты видишь лицо своей мамы, до мельчайших подробностей; ты хочешь, чтобы она заснула, ты очень этого хочешь! Ты видишь, как она засыпает. Она заснула. Она заснула? Отвечай! Она заснула?» Кузя стоя-ял, стоя-ял, что-то ду-умал, ду-умал, а потом и говорит: «Она заснула!» Кандаков снова стал его переспрашивать, а тот всё на своём стоит: заснула, да заснула.

– Глядя на всё это, я сам чуть было не заснул, – пояснил Сапожков, сопровождая свои слова смыканием век. – В общем – финал всему! Потом Борис Николаевич сказал: «Вы начинаете во всех подробностях переживать происшествие, недавно с вами произошедшее. Переживайте! Сильнее! Ещё сильнее!» И он стал по порядку перечислять всё, как было на самом деле. Всех помянул. Настаивал, чтобы Кузя как можно сильнее переживал и всё время напоминал ему, что тот видит очень отчётливо лицо заснувшей Екатерины Николаевны, и что зовёт её на помощь. В общем, всё, от начала до конца, пока мы тогда, на улице, не разошлись, было проиграно, как по часам.

Митя говорил и улыбался, довольный и удовлетворённый тем, что его новые друзья, приоткрыв рты, внимательно, не перебивая, с нескрываемым интересом слушают его показания, отчёт наблюдателя.

– Напоследок, – оканчивая повествование, добавил Митя, – он приказал Кузе мысленно сформулировать образ просыпающейся мамы и, наконец, совсем проснувшейся. А потом, ка-а-ак стукнет кулаком по столу, да как крикнет испытуемому: «Проснись!» Тут Кузя наш и очухался: открыл глаза, отряхнулся, как воробышек, да и бу-ултых на диван. Вот и всё!

Когда очередь дошла до Сани, он поведал друзьям всё, как было, начиная со своего прихода к Малышевым и кончая возвращением друзей домой…

Так они и сидели на одной из скамеек, притулившейся в дальнем углу старинного городского парка, разговаривая между собой и жестикулируя руками, размышляя и споря, доказывая что-то друг другу. Осень только-только начинала бережно, но неумолимо, снимать с деревьев их жёлтое убранство, расстилая его на аллеях и ещё зелёных газонах нежным, тонким покрывалом и наводя на нём порывами холодного ветра сменяющиеся, причудливые узоры. Солнце, впечатанное в безоблачное, отутюженное небо, проникая своими лучами сквозь паутину веток деревьев, тщетно пыталось оживить картину увядающей природы.

Парк находился на левобережном, сравнительно крутом склоне возвышенности. Река, хорошо просматривавшаяся с того места, где расположились друзья, прямой лентой пересекала подкову лесного массива у её внутренней вершины, а затем, слегка петляя и забирая круто вправо, терялась в нём. Два моста, один – транспортный, другой – пешеходный, двумя близко расположенными, параллельными линиями, пересекавшими речку, дополняли собой будничную многоликость и разнообразие окружающего ландшафта, соединяя воедино панораму городского и загородного пейзажей. На правом берегу, постепенно сливаясь в одну, две дороги уводили вглубь лесного массива в сторону моторостроительного завода, расположенного в восьми километрах от черты города.

Глядя с высоты на раскинувшуюся внизу часть города и лесное покрывало, друзья невольно залюбовались красочной палитрой осени, уже успевшей наложить свой отпечаток на их облик.

Дятел, вдруг настойчиво задолбивший где-то кору паркового дерева, вывел друзей из состояния задумчивости и созерцания.

– Что же дальше-то будем делать? – нарушил молчание Кузя. – Может напишем в какой-нибудь научный журнал или газету?

– Нет! – возразил Саня, выдержав небольшую паузу. – Нет! Пока что никуда писать не надо: засмеют. Ну, во-первых, и до нас давным-давно учёные ломали и сушили над этим свои головы, и – ничего путного. А тут – на тебе, объявились какие-то доморощенные дилетанты-шпендрики и… всё решили. Во-вторых…

– Но ты же сам говорил, – запротестовал Кузя, – что нужен всего лишь один, но такой эксперимент, который бы на все сто процентов подтверждал сам факт существования телепатического явления. Чего же тебе ещё нужно?

– Чего, чего, – передразнил его Саня. – Один единственный удачный эксперимент учёных всё равно не убедит. А почему, спросят, Екатерина Николаевна тут же позабыла обо всём, что ей мысленно внушалось?

Митя не участвовал в диспуте. Он, казалось, думал о чём-то своём, сидя на скамейке и любуясь осенью. Однако, живой ум его улавливал самое главное в разговоре друзей.

– А ещё могут спросить, – словно беседуя с самим собой, вдруг задумчиво вымолвил он, – каким образом передаются мысли от одного человека к другому…

– Правильно, какой вид энергии переносит мысленную информацию, – тут же поспешил подхватить Саня, – и каким образом это осуществляется? Вот видишь сколько сразу вопросов? А ты – в газету, в журнал. Нет, Кузя, так не пойдёт, рано ещё!

Сапожков, будучи более практичным, чем его друзья, добавил:

– И вообще-то – даже любой школьник, – спросят: «А зачем, собственно, всё это вам надо? Ну, установили сам факт существования явления, потом выясните как и чем оно обусловлено. А дальше-то что?»

Друзья в недоумении посмотрели на своего оппонента, но чего-либо вразумительного в ответ сказать так и не нашлись. Они были расстроены и обескуражены убедительными доводами Митьки.

– Посоветоваться бы с кем-нибудь надо по этому поводу, – придя к твёрдому убеждению, предложил он.

– Правильно, – воспрянул духом Кузя, – со Степаном Павловичем…

Как много и много позже выяснилось, что в этот самый день Митька решил без лишней огласки самолично поставить опыт по телепатии, по своей, упрощённой методе. Явившись домой, он долго что-то вырезал, паял и примерял к своей голове, а за ужином сказал своей матери, Любви Матвеевне:

– Слушай, мам! Когда я сегодня лягу спать, то вот эти два электрода, – и он показал ей две круглые, металлические пластинки, – я прикреплю к своей голове. А вот эти два, прикрепим к твоей. Когда я буду спать и видеть сны, они обязательно должны тебе передаться вот по этим проводам. Когда я проснусь, то расскажешь, какой сон мне приснился.

Ход мыслей его был ужасно прост: если приложить к своим и маминым вискам электроды и соединить их проводниками, то биотоки его мозга потекут к маминому, и она уловит его мысленную информацию. Это попахивало авантюрой. Однако, доверчивая и не особо-то грамотная Любовь Матвеевна согласилась: а что ей оставалось делать?

Этой ночью она сидела у изголовья спящего сына. У каждого на голове красовалась повязка, прижимавшая к височным областям электроды, соединённые между собой двумя проводниками. Бедная, бедная мать! Так и просидела она всю ночь напролёт, улавливая биотоки бессовестно дрыхнувшего и храпящего на всю ивановскую сына, раскрасневшегося и нахально раскинувшегося на кровати, пытающегося таким чином постичь тайны доселе неведомого.

Она сидела и смотрела на сына. Боже! Как похож он на отца! И в кого только такой вымахал? Она жила своими детьми, и всё, что могла, отдавала им: и душу, и сердце. Они платили ей взаимностью. Митя был спокойным, уравновешенным, добрым мальчиком и очень любил своих родителей. Он охотно прислушивался к их советам, чтил их, чем мог – помогал, добросовестно выполнял их поручения и наставления. Отца он любил, и жалел.

Геннадий Акимович работал на моторостроительном заводе. Это был слесарь высшей квалификации и слыл мастером «золотые руки». Он любил пошутить и побалагурить, оставаясь при этом человеком слова и дела. Всё-то у него клеилось и ладилось до тех пор, пока он не был признан лучшим рационализатором среди работников предприятий машиностроительной отрасли. На большие деньги стали слетаться дружки-мотыльки, как на огонёк. Он начал закладывать, иной раз пропивая и зарплату. Лечение не помогало. Во всём остальном это был хороший, добропорядочный муж и отец.

Старший, девятнадцатилетний сын Фёдор учился в мореходном училище, на капитана. От него Любовь Матвеевна часто получала весточки. Как всякий любящий сын, он в своих письмах не забывал справляться о здоровье родителей, их жизни, и очень беспокоился за отца. У него всё складывалось, как нельзя лучше, и мать гордилась им…

– Ну как, мам? – едва оправившись ото сна и протирая кулаком заспанные глаза, первым делом спросил сын у матери. – Видела, что мне снилось?