Польская линия - Евгений Васильевич Шалашов

меня две версии, – сообщил я. – Первая: от меня хотят избавиться. Отправляют в «горячее» место, чтобы тихонечко шлепнуть, а смерть списать на происки врагов мировой революции. Стрельнут в затылок, а кто потом разбираться станет? Труп отвезут в Череповец, торжественно похоронят, а то и тут где-нибудь зароют. Вторая: меня готовят к очень «крутому» повышению, как минимум, на должность заместителя Председателя ВЧК, и желают посмотреть, на что я способен.

Изложив догадки, посмотрел на недоуменное лицо Артузова, вздохнул:

– У обеих версий есть свои слабые места. Не такая я важная персона, чтобы меня ликвидировать «втихаря», да еще подводить под это правдоподобную базу. Если «сильные мира сего» захотят, то могут пристрелить где угодно – хоть в Москве, хоть в Архангельске. Можно вначале с должности снять, арестовать. А под расстрел нынче кого угодно подвести можно. И не представляю, чтобы я кому-то так насолил.

– А Николай Иванович? – ехидно поинтересовался Артузов. – Он отчего-то тебя невзлюбил. И на коллегии как только речь о тебе зайдет, слюной исходит. Говорят, и на заседаниях Политбюро тоже. Кстати, ты зря считаешь себя незаметной фигурой. Начальник губернского чека, особоуполномоченный, да еще и руководитель правительственной комиссии.

– Приятно, конечно, что я фигура заметная, – хмыкнул я. – Касательно же Бухарина… Вряд ли от него могло зависеть мое назначение и моя поездка. Не того полета эта птица, чтобы должности в ВЧК распределять. Болтун и не более.

Теперь настал черед Артузова качать головой.

– А вот это напрасно, – сказал мой друг. – Николай Иванович – человек влиятельный: и в Совнаркоме, и в ЦК считается едва ли не главным теоретиком марксизма. С ним и товарищ Ленин считается, и Троцкий. Иной раз, если Владимиру Ильичу хочется кому-нибудь замечание сделать – он это Бухарину поручает, а тот уже письменно все оформляет, в соответствии с установками классиков. У Ленина-то разве есть время цитаты искать? Феликс Эдмундович Бухарина не очень-то жалует, но наш начальник партийную дисциплину соблюдает. Так что вполне мог бы Бухарин тебя отправить, если бы захотел.

– А как бы он исполнителя нашел?

– Какого исполнителя? – не понял Артузов.

– Того, кто меня шлепать станет, – любезно пояснил я. – Исполнитель должен доверять своему э-э… заказчику, так сказать. Исполнитель должен понимать, что его не предадут. Есть у Бухарина такие люди, что ради него под расстрел пойти готовы? Предположим, приглашает тебя товарищ Бухарин и говорит: Артур Христианович, как приедешь в Смоленск или в Минск, потихонечку стрельнешь Аксенову в затылок, а в рапорте укажешь, что убили товарища польские террористы. Ты же Бухарина не послушаешь, правильно? Пошлешь подальше.

– Пошлю, – согласился Артур. – И Бухарина пошлю, да еще и рапорт напишу.

– Вот если бы тебе такое товарищ Дзержинский приказал, другое дело, – съехидничал я.

– Владимир, я сейчас встану и за такие слова тебе в морду дам.

Взгляд у товарища Артузова стал многообещающим. И впрямь, щас как встанет, да и заедет в морду. Мою, между прочим, морду. А свое отчего-то жалко. И сдачи дать неприлично, сам напросился. Похоже, Артур всерьез обиделся. Вон, насупился, как сердитая ворона. Обидел хорошего человека. Нет, не тот человек Артузов, чтобы по приказу начальства убивать собственных товарищей. И как мне теперь с ним помириться?

– Артур, я же это к примеру сказал, – заюлил я. Потом почти чистосердечно предложил. – Ну хочешь мне в морду дать, дай, я даже сопротивляться не стану. Только, если станешь бить, синяков не ставь и не шуми, а то Танька услышит, чего плохое подумает, а потом спасать прибежит. У нее револьвер громадный и ручонка тяжелая.

Видимо, представив, как Татьяна бежит меня спасать, Артузов не выдержал и расхохотался. Отсмеявшись, сказал:

– Нет уж, лучше я тебе потом морду набью, когда телохранительницы поблизости не будет. И впрямь спасать прибежит. Револьвер ладно, отобьюсь, а если она шприц возьмет, то труба…

Мир был восстановлен, и я начал критиковать свою вторую версию.

– Касательно моей должности… в том смысле, что мне готовится крупное повышение. По закону мне и начальником губчека не положено быть – нет двух лет пребывания в партии, куда уж мне в такие высоты метить. К тому же если бы уж решили меня повысить, могли бы зачесть работу в Архангельске. Так что ни одна моя версия не подходит.

– А я не знал, что ты такой эгоист, – укоризненно произнес Артузов.

От такого обвинения я опешил. Растерянно спросил:

– Почему эгоист?

– Потому что твои версии касаются только тебя, – хмыкнул Артур. – Либо тебя убрать захотели, либо повысить. Самомнение у вас, дорогой товарищ, выше нормы. Кажется, что руководству республики только и есть дело, чтобы о каком-то Аксенове заботиться. Нет бы товарищу Аксенову о деле подумать.

– Думал, – кивнул я. – Вот, о деле-то я как раз в первую очередь и подумал. Беда только, что вряд ли я способен работать лучше, нежели кто другой, имеющий и опыт, и знание польского языка.

Артузов внимательно посмотрел на меня, потер чисто выбритый подбородок, склонил голову. Я не выдержал.

– Артур, не томи. Сказал «а», говори и «б».

– Все я тебе говорить не стану, да и сам не знаю, – признался Артузов. – Могу сказать, что решение о твоем назначении на должность начальника ЧК Польской республики принимал Ленин, а не Дзержинский. Феликс Эдмундович не хотел тебя из Архангельска отпускать, считал, что тебе бы еще с полгодика на периферии стоило походить, опыта подкопить. К тому же на сегодняшний день ты самый успешный начальник губернского чека. Восстаний у тебя нет, контрреволюционеров вовремя выявляешь. Жалобы есть, но это нормально. Не зазнался, несмотря на возраст, и взятки не берешь. И Архгубчека превратил именно в такой орган, каким он и должен быть – нормально работающий государственный механизм без авралов. Ну а самое главное – сумел наладить хорошие отношения с губкомом партии, с губисполкомом. Да что там наладить – умудрился стать и членом губкома, и членом губисполкома.

– Почему умудрился? – удивленно спросил я. – Избрали, потому что чека должно находиться во взаимодействии и с губернскими исполнительными структурами, и с партийными ячейками. И мне так проще, и товарищам удобнее. И вообще, – вспомнил я вдруг, – чрезвычайные комиссии подчиняются исполнительным органам Советской власти. И в губком партии меня выдвинули,