Тайна острова Химер - Николь Жамэ

Мари быстро очистила его от остатков бумаги, в голове вертелся вопрос: что за случай привел Элен к этому месту, похожему на тайник? С возбуждением и тревогой она осторожно вынула ящичек и открыла его.

Там лежали письма, или, точнее, сложенные в несколько раз листки. Она взяла один, развернула. Он был исписан быстрым сжатым почерком.

Подпись, которую она разобрала, повергла ее почти в состояние шока: Райан.

Письмо задрожало в ее руке. Сдерживая дыхание, страшно взволнованная, Мари прочла чудесное любовное письмо, адресованное ее отцом Мэри Салливан весной 1967 года…

Элен держала в своей руке руку сына и поигрывала с ней, рассматривая ее, словно непонятный предмет. Сидя на краю соседней кровати, Лукас растерянно смотрел на мать. Марк Ферсен, тронутый замешательством сына, положил руку ему на плечо.

— Лучше будет, если я ее увезу, — вздохнул он.

Почувствовав колебание Лукаса, он стал приводить доводы. Конечно, ему известно, что никто не имеет права покинуть остров, но здесь, несмотря на все старания, слишком трудно обеспечить постоянный уход за Элен, поведение которой становится все более непредсказуемым, так что он настоятельно просит разрешить им уехать.

— Уехать? Я не могу уехать без моего мальчика, — неожиданно твердо заявила Элен, начиная возбуждаться. Она умоляюще, беспокойно, пристально посмотрела на сына. — Пожалуйста, скажите, где он…

На вопрос, отрицающий его присутствие, Лукас был не способен ответить. Он обнял ее, прижал к груди, впав в отчаяние от того, что потерял любовь своей матери и стал для нее чужим.

Элен высвободилась с удивившей его силой, она обхватила руками голову Лукаса и внимательно ощупывала ее взглядом. Лицо ее вдруг прояснилось, словно она вновь нашла его.

— Мальчик мой, ты здесь, милый! — громко прошептала она. — Он не сделал тебе ничего плохого?

— Мама, о ком ты говоришь?

— Не обращай внимания… он где-то здесь… это чудовище… я не хочу, чтобы он причинил тебе зло… я так тебя люблю…

Она прижалась к нему, не осознавая, что заставляет его страдать своим поведением и бессвязными словами.

Обескураженный, он взглянул на отца, который с состраданием смотрел на них.

— Вы можете уехать, — уступил он.

Но тут Элен встала, поочередно глядя на обоих мужчин.

— Нет, я не уеду, пока мой сын будет здесь!

Ее удивительно ясный и решительный голос поразил их, как и проблеск ее здравомыслия.

— Лукас, поклянись не отправлять меня против моей воли.

Мужчины недоуменно переглянулись. Элен притянула к себе лицо сына.

— Поклянись, милый…

— Клянусь…

Она нежно улыбнулась ему и по-матерински поправила прядку, упавшую на лоб сына.

— Спасибо.

Отвернувшись, она направилась к окну, по дороге слегка задев Марка.

— Пардон, месье, — рассеянно извинилась она.

С порога на них смотрела Мари.

Встретив ее взгляд, Лукас уцепился за него, как тонущий за спасательный круг, и быстро вышел. В коридоре он обнял жену и прижал к себе.

— Как же ты нужна мне, — с напряжением в голосе прошептал он.

Мальчонке, сидевшему перед Ангусом, явно стоило большого труда оставаться на месте — его руки, ноги, голова, туловище находились в постоянном движении. Кевину не было еще и четырнадцати. Глаза его рыскали из-под шапки русых, давно не знавших расчески волос. Он жадно посмотрел на сигарету, которую прикуривал жандарм.

Подозреваемый в воровстве в вечер свадьбы, он уже час отрицал свою виновность, и Ангус, уставший от ощущения, что перед ним не человеческое существо, а дикий хищный зверек, посчитал нужным покончить с допросом, тем более что алиби мальчишки оказалось гораздо интереснее, чем вынужденное признание.

— Броди, передаю его вам! — крикнул Ангус.

Жандарм только что увидел входящих Мари и Лукаса и не отказал себе в удовольствии доложить им, о чем рассказал молодой Кевин…

Замыслив воровство, подросток воспользовался суматохой, вызванной свадебным торжеством у Салливанов, что давало возможность стибрить что-нибудь в замке. Его едва не застукали, и он вынужден был спрятаться в одной из служебных комнат, куда, к большому невезению, почти сразу вошла ее хозяйка — Дора.

Злоумышленнику пришлось ждать почти два часа, затаившись, словно крыса, пока экономка готовила себе настойку, потом разделась, легла, долго ворочалась в постели и наконец уснула. Лишь утром, часа в три, он смог улизнуть.

Напрашивался вывод: Дора не убивала Алису, и теперь она должна была сказать им, почему себя оговорила.

Она лежала на койке спиной к вошедшим и даже не отозвалась на осторожный оклик Ангуса.

Войдя в камеру, он чуть было не споткнулся о поднос с почти нетронутой едой, стоявший на полу. Он потряс спящую за плечо, и та сразу свалилась на пол. Все трое изумленно вскрикнули: на искаженном, синюшном, как от удушья, лице таращились два безжизненных глаза.

8

Ярость, печаль и сознание вины от того, что не уследил за Дорой, владели Ангусом, который, как медведь в клетке, кружил по маленькой комнате со стеклом без амальгамы, откуда они с Мари наблюдали, как Лукас допрашивает Келли.

Рыдания спазмами сотрясали молодую женщину. Она только что узнала о самоубийстве матери и ее невиновности в преступлении, за которое она так сильно ее упрекала. Горе ее усугублялось при воспоминании об оскорблениях, которыми она осыпала мать во время ареста; это были последние слова, услышанные Дорой, и никогда уже Келли не сможет попросить у нее прощения. Она ненавидела себя за то, что не догадалась раньше о самопожертвовании матери. Почему же та не открыла ей правду о ее отце? Они бы вместе защищались с самого начала, и все, возможно, было бы по-другому…

Слишком потрясенный смертью Доры, Ангус больше не мог вынести пассивности Лукаса, который только слушал молодую женщину. Он ворвался в комнату для допросов и сразу набросился на Келли. Будет ли она теперь обвинять свою мать во всех грехах, раз сама обо всем молчала?

Досталось и Лукасу.

— Чего ради выслушивать это подлое существо, чудовище, способное уничтожить собственную мать, способное убить любящую женщину и, уже мертвой, засунуть ей в горло камень вроде этого?

Красный от ярости, он положил перед Келли огам, помеченный буквой «J». Та подняла на Ангуса такие опустошенные глаза, что видно было: она совсем не понимает, о чем он говорит.

— При вскрытии, — нанес ей удар жандарм, — пришлось разрезать гортань Алисы, чтобы извлечь камень!

Глаза Келли, округлившись от ужаса, закатились. Тело ее содрогнулось, и она без чувств рухнула на руки Лукаса.

Фрэнк осознал, что его трясет от ярости.

Но почему вместо Алисы не подохла эта девка? Приезд ее всем испортил жизнь! А то, что произошло у нотариуса, было для него похлеще, чем удар хлыстом, как, впрочем, и для остальных членов семьи.

— Салливаны идут ко дну! — бушевал он перед Вивиан, которая сочувственно слушала его.

Вскрытие завещания Алисы не только выявило ориентацию его сестры, но превратилось в настоящее сведение счетов. И в присутствии трех полицейских к тому же!

Алиса, не удовлетворившись тем, что завещала половину своего состояния Келли, своей тайной любовнице, на нескольких страницах перечислила все претензии к собственной семье. Она упрекала Эдварда в том, что тот был никчемным отцом и против ее желания выдал ее замуж за глупого и грубого мужчину. Обвиняла она и свою бабушку Луизу в том, что после развода родителей, они с братом никогда не могли видеться с матерью. На Фрэнка же она напала за его цинизм и неблагодарность по отношению к ней, потому что, когда он был ребенком, она заменяла ему мать…

Только Жилль имела право на некоторые смягчающие обстоятельства, но Алиса все-таки лишила свою дочь половины наследства. Фрэнк на чем свет клял Келли, которая побледнела и, сохранив хладнокровие, выслушала отказ по завещанию и тут же молча вышла, не дождавшись окончания процедуры.

И в довершение всего — совершенно непостижимая реакция его отца! — Эдвард стал противоречить Луизе, когда та сказала, что это завещание нужно оспорить. Он даже встал на защиту Алисы, настаивая, чтобы уважали ее волю — Келли имеет право носить фамилию Салливанов. У него прямо мания какая-то — признавать всех бастардов! Он решительно впал в детство после того несчастного случая, что произошел несколько месяцев тому назад…

Вивиан с сокрушенным сердцем принимала на себя лавину горечи своего любовника. Только с ней одной он мог так говорить. Она слушала его, как всегда, терпеливо, что не помешало Фрэнку направить свою злость и на нее.

— Как же ты, подруга Алисы, не поняла, что она была лесбиянка?

Художница попыталась оправдаться:

— Алиса всегда хорошо ко мне относилась… но и только… она никогда со мной не откровенничала. Вот разве что…