Ювелиръ. 1809 - Виктор Гросов

— Я же сказал, Алексей, попы не нужны. — Голос звучал механически. — Я готов.

— Это не поп, Федор. — Воронцов шагнул через порог. — Это Григорий.

Голова графа поворачивалась медленно. Осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза — передо мной был человек, уже шагнувший за черту. Реально берсеркер.

— Зачем ты здесь? — Безэмоционально спросил он. — Хочешь посмотреть на убийства?

— Я был у Чернышёва.

Толстой сжал губы в тонкую линию. В тусклых глазах вспыхнул недобрый огонек.

— Ходил унижаться? Просил за меня?

— Ходил ставить условия.

Пройдя к столу, я сел напротив. Толстой следил за каждым моим движением.

— Слушай внимательно, Федор. Чернышёв признал ошибку. Погорячился, сболтнул лишнего, рисуясь перед французом.

— И что? — Граф криво, зло усмехнулся. — Пришлет извинения с лакеем на надушенной бумаге?

— Нет. Мундир не позволяет извиняться. Но стрелять в тебя он не хочет. Он обещал: пуля уйдет мимо.

— Мимо? — Густые брови сошлись на переносице. — Струсил?

— Решил не брать грех на душу. Убивать человека из-за спора о вкусах — это не дуэль, Федор. И он это понимает.

Подавшись вперед, я взглянул в его глаза, усиливая контакт.

— А теперь подумай. Завтра утром ты у барьера. Он поднимает ствол к небу. Стоит перед тобой, открытый, по сути безоружный. И ты… ты хладнокровно всаживаешь пулю ему в сердце?

Желваки на скулах Толстого заходили ходуном.

— Ты бретер. Ты убивал людей десятками. Но ты убивал тех, кто дрался. Кто жаждал твоей крови. А застрелить человека, который дарит тебе жизнь… как это называется? Это по чести?

Удар пришелся в самое уязвимое место его искореженного кодекса.

— Ты хочешь, чтобы я тоже палил по воробьям? — прорычал он, в голосе прорезалась ярость. — Чтобы мы разошлись, как два балаганных шута? После того, как он смешал меня с грязью?

— Я хочу, чтобы ты не марал руки, — отрезал я. — Пусть живет. Пусть знает, что ты мог его убить, но пощадил. Презрение, Федор, ранит больнее свинца. Швырни ему жизнь как подачку.

Толстой вскочил, с грохотом опрокинув стул. Он заметался по комнате, сшибая углы. Его натура требовала разрядки, крови, действия.

— А если он соврал? — Граф навис надо мной. — Если он выстрелит мне лоб? Я буду стоять истуканом и ждать, пока он меня прикончит?

— Он не выстрелит. Я даю слово. Сперанский — свидетель и гарант.

При упоминании фамилии статс-секретаря Толстой дернулся.

— Ах, вот оно что… Политика. Вас всех повязали одной цепью.

Он смотрел на меня с ненавистью. Но я разглядел то, что в его взгляде уже не было того монолитного желания убивать. Фундамент его уверенности дал трещину.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, и плечи его опустились. — Будь по-твоему, мастер. Если пуля уйдет в молоко… Если я увижу, что он не целится… Я его не трону. Но если ствол хоть на вершок качнется в мою сторону…

— Я понял. Спасибо, Федор.

— Уходи. — Он отвернулся к окну, пряча лицо. — Поверить не могу, мастеровой учит правилам чести.

— Там не все так гладко, — добавил Воронцов.

— Идите уж, — махнул рукой Толстой.

Мы вышли на лестницу. Воронцов привалился к стене, отирая со лба крупную испарину.

— Ты безумец, Гриша. Ты понимаешь, что он сейчас чувствует? Ты отобрал у него победу.

— Я подарил ему жизнь, — ответил я, начиная спуск. — И не только ему.

Город встречал нас морозным рассветом. Эта ночь изменила расклад сил. По крайней мере, я на это надеюсь. Осталось дождаться итогов дуэли.

Глава 7

Петербургское утро было привычно хмурым под стать настроению. От сырости, ползущей с Невы, ныли суставы, и даже растопленные печи казались жалкой декорацией, не способной отогнать могильный холод. Запершись в кабинете, я гипнотизировал маятник часов. Время превратилось в вязкую смазку, заклинившую шестеренки мироздания. Восемь ударов. Девять.

Пока я машинально протирал бархоткой серебряную голову саламандры на набалдашнике трости, на окраине решалась судьба моей здешней «легенды». Ставки были высоки: либо я сохраню статус респектабельного мастера, либо, в случае трагического исхода, растеряю весь полученный авторитет перед Сперанским.

Внизу послышался шум открывающейся входной двери, заставив меня вздрогнуть. Следом по лестнице зазвучали шаги, будто кто-то волок наверх мешок с сырым песком.

Когда створки кабинета распахнулись, на пороге возник Федор Толстой. Измятый мундир покрывала корка подсохшей грязи, лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени. Амбре, ворвавшееся в комнату вместе с графом, представляло собой убойный купаж сгоревшего пороха и вчерашнего перегара — видимо, «Американец» успел принять допинг для успокоения, или же заливал стресс уже по факту.

Швырнув треуголку на диван, он прошел к столу и налил себе воды из графина. Стекло жалобно звякнуло о зубы, вода выплеснулась на сукно скатерти.

— Ну? — не выдержал я.

Осушив стакан залпом, Толстой с грохотом опустил его на столешницу и повернулся. В его взгляде была какая-то вымороженная пустота.

— Дышит твой француз, — прохрипел он, словно горло ему драли кошки. — И я дышу.

Воздух, застрявший в легких, наконец-то нашел выход. Невидимый пресс, плющивший грудную клетку последние несколько часов, ослабили хватку.

— Подробности?

Ввалившись в кресло и вытянув грязные сапоги, граф с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть налипшую паутину.

— Паскудно все, — буркнул он. — Туман такой, хоть ножом режь, холодина собачья… Секунданты с постными физиономиями гробовщиков, шаги отмеряют. Десять шагов. Убойная дистанция, на такой даже слепой не промахнется.

Он уставился в одну точку, заново прокручивая в голове события утра.

— А Чернышёв… сукин сын, стоит отдать ему должное. Держался как на плацу перед императором. Я, грешным делом, думал: сейчас вскинет ствол и влепит мне свинца промеж глаз. Плевать ему на твои дипломатические увертюры.

— Он выстрелил?

— Выстрелил, — кривая усмешка исказила губы Толстого. — Первым. Жребий, каналья, ему выпал.

Внутри меня что-то ухнуло вниз. Холодная испарина выступила на спине. Толстой сказал, что дышит Чернышев, но это не значит, что он не ранен смертельно.

— Поднимает пистолет. Вижу — черное жерло смотрит мне прямо в душу. Секунда… другая… Вечность прошла. А потом — бах!

Граф нервно дернул щекой, отгоняя фантомный звук выстрела.

— Пуля прошла… вот так, — он показал пальцами крошечный зазор, едва ли в вершок над макушкой. — Ветку с сосны срезала, как бритвой. Та шлепнулась рядом. Красиво, стервец, сработал. Театрально. Стоит, дымит стволом и смотрит на меня… со снисхождением. Мол, пользуйся, убогий, моей милостью.

— А ты?

Пальцы Толстого впились в подлокотники.

— А я… я стоял там, как оплеванный. Он подарил мне жизнь. Понимаешь, Гриша? Этот надушенный пижон швырнул мне жизнь, как кость собаке! И