Приказано убить - Сара Парецки

– Не будь злюкой, Вик. Это тебя не украшает.

Я расслышала скрип кровати и приглушенное «ох» Мюррея.

– Отлично, – сухо сказала я. – А теперь расскажи мне об Агнес.

Зашелестела бумага, заскрипела кровать, и Мюррей прошептал: «Перестань, Элис». Затем он снова поднес трубку к губам и начал вычитывать из своих записей:

– Агнес Пасиорек была застрелена вчера около восьми часов вечера. Две пули двадцать второго калибра, в голову. Двери офиса не были закрыты: уборщицы запирают их, когда заканчивают работу на шестидесятом этаже, обычно в одиннадцать часов. Марта Гонсалес убирает этажи с пятьдесят седьмого по шестидесятый, пришла на этаж в обычное время, в девять пятнадцать, в секретарской ничего особого не обнаружила, зашла в конференц-зал в половине десятого, нашла тело, позвонила в полицию. Никаких следов насилия, никаких признаков борьбы. Полиция полагает, что убийца застиг ее врасплох или это был кто-то из ее знакомых... А, вот оно. Ты ее знакомая. Они, вероятно, просто хотят узнать, где ты была вчера в восемь вечера. Кстати, пока ты на телефоне, где ты была вчера?

– В баре, ждала сообщений от наемного убийцы.

Я положила трубку и угрюмо оглядела комнату. Апельсиновый сок и аспирин уменьшили головную боль, но чувствовала я себя по-прежнему отвратительно. В офис Мэллори я должна прибыть к половине десятого, значит, на пробежку времени не остается, а она была бы сейчас как нельзя более кстати – чтобы вывести из организма алкоголь. У меня не было времени даже на горячую ванну, поэтому я десять минут постояла под душем, надела шерстяной брючный костюм, на этот раз с рубашкой мужского покроя цвета бледного лимона, и спустилась вниз по лестнице к машине.

Если в семье Варшавски есть девиз, в чем я сомневаюсь, так это: «Никогда не забывай подкрепиться»; может быть, когда-то он обвивал обеденную тарелку с изображением ножа и вилки. Поэтому я остановила машину у булочной на Холстед, взяла чашку кофе и бутерброд с ветчиной и только потом направилась на Лейк-Шор-Драйв. Булочка оказалась несвежей, и ветчина была не самого лучшего качества, но я смело вгрызлась в нее. Беседа с Бобби может затянуться, поэтому не мешает подкрепиться.

Лейтенант Мэллори поступил в полицию в один год с моим отцом. Однако отец, гораздо более сообразительный, чем Бобби, не обладал таким честолюбием, по крайней мере, его не хватило на то, чтобы сломить предубеждение против полицейских-поляков, которые работали в окружении выходцев из Ирландии. Так что Мэллори поднимался по службе, а Тони пребывал внизу, но оба они оставались друзьями. Поэтому Мэллори ненавидит говорить со мной о преступлениях. Он считает, что дочь Тони Варшавски может принести больше пользы миру, рожая детей, а не выслеживая бандитов.

В 9.23 я остановилась на стоянке на Одиннадцатой улице и посидела в машине, чтобы немного расслабиться, допить кофе и избавиться от всяких навязчивых мыслей. Прежде всего, мне нечего скрывать, поэтому разговор будет откровенным.

В 9.30 я прошла мимо высокого деревянного стола в приемной, на котором сутенеры оформляли бумаги, чтобы взять под залог задержанных этой ночью проституток, и зашагала к офису Мэллори. Помещение напомнило мне монастырь Святого Альберта. Должно быть, из-за линолеума на полу. Или из-за форменной одежды сотрудников.

Когда я вошла в карцер, который Мэллори называет кабинетом, он разговаривал по телефону. Рукава его рубашки были закатаны, мускулистой рукой он указал мне на стул. Прежде, чем пройти, я налила себе кофе из кофейника, стоявшего в углу, и только потом уселась на неудобный откидной стул напротив лейтенанта, ожидая, пока он закончит разговор. Лицо Мэллори всегда выдает его настроение. Он краснеет и становится злым, когда пересекается со мной по делу о каком-то преступлении. Если же вид у него расслабленный и умиротворенный, значит, он относится ко мне, как к дочери своего старого приятеля Тони Варшавски. Сегодня его лицо было хмурым. Итак, неприятности. Я отпила кофе и насторожилась.

Он включил переговорное устройство на рабочем столе и молча ждал, пока кто-нибудь ответит на его вызов. Вскоре в комнате появился молодой негр-полицейский, похожий на Нейла Вашингтона из «Хилл-стрит блюз», с диктофоном в одной руке и с чашкой кофе для Мэллори в другой. Офицер Таркинтон, представил его Мэллори.

– Мисс Варшавски – частный детектив, – сообщил он Таркинтону, по слогам произнося мое имя. – Офицер Таркинтон будет записывать наш разговор.

Формальность и налет официальности должны были устрашить меня. Я еще отпила кофе.

– Вы дружили с Агнес Мари Пасиорек?

– Бобби, ты наводишь меня на мысль, не следует ли мне пригласить адвоката. Что здесь происходит?

– Просто отвечай на вопросы, и мы быстро доберемся до сути дела.

– Моя дружба с Агнес не секрет. Ты можешь узнать подробности от любого, кто знает нас обеих. Пока ты не скажешь мне, что все это значит, я не буду отвечать ни на один вопрос.

– Когда ты впервые встретилась с Агнес Пасиорек? – Я сделала еще один глоток и ничего не ответила. – Вы с Пасиорек, как отмечает свидетель, вели одинаковый образ жизни. Тот же свидетель утверждает» что ты склоняла убитую женщину к нестандартным отношениям. Что ты можешь сказать по этому поводу?

Во мне поднялась волна возмущения, но я сделала над собой усилие, чтобы успокоиться. Типичная тактика полиции при таких допросах: разозлить свидетеля до потери сознания и тогда неизвестно, в какие ловушки, созданные самим собой, ты попадешь. Я не раз наблюдала это, когда работала общественным защитником. Потому сосчитала по-итальянски до десяти и промолчала.

Мэллори крепко стиснул край своего металлического стола.

– Вы с Пасиорек были лесбиянками, не так ли? – неожиданно взорвался он и грохнул кулаком по столу. – Когда Тони умирал, ты там, в Чикагском университете, занималась всякими штучками, а? Мало тебе было протестовать против войны и влезать в подпольное развратное движение в защиту абортов! Не думай, что мы не могли притянуть тебя за это! Могли, сто раз могли. Да все жалели Тони. Ты для него была всем на свете, и еще... Господи Боже, Виктория... Когда я этим утром говорил с миссис Пасиорек, меня чуть не стошнило.

– Ты меня в чем-то обвиняешь, Бобби? – Он стал потихоньку остывать. – Если нет, то я ухожу. – Я поднялась, поставив чашку на край стола, и направилась к двери.

– Нет, вы не уйдете, юная леди, пока мы все не выясним.

– Нам нечего выяснять, – холодно парировала я. – Прежде всего, по уголовному, кодексу Иллинойса, лесбиянство между совершеннолетними ненаказуемо. Поэтому не твое собачье дело, были мы с Пасиорек лесбиянками или нет. Во-вторых, мои отношения с ней совершенно не связаны с вашим расследованием. И пока ты не докажешь мне обратное, я не скажу тебе ни слова.

Мы некоторое время обменивались разъяренными взглядами. Потом Бобби, все еще с каменным лицом, попросил офицера выйти. Когда мы остались одни, он резко сказал:

– Мне нужно было поручить допрос кому-то другому. Но черт тебя подери, Вики... – Его голос смягчился. Я все еще злилась, но невольно ему посочувствовала.

– Знаешь, Бобби, больше всего меня задело то, что, поговорив с миссис Пасиорек, которую ты никогда в жизни не видел, ты поверил ей, даже не спросив меня, которую знаешь с самого рождения.

– О'кей, говори. Я тебя прошу. Расскажи мне о Пасиорек.

Я взяла чашку и вспомнила, что она пуста.

– Мы с Агнес познакомились, когда учились в колледже. Я занималась правом, а она специализировалась на математике, став в конце концов магистром по экономике управления. Я не буду описывать, какие настроения нами тогда владели, – ты не симпатизируешь идеям, которые волновали нас. Я иногда думаю, что никогда больше уже не буду чувствовать себя такой... энергичной, полной сил... – Волна воспоминаний, горьких и в то же время сладостных, захлестнула меня, и я закрыла глаза, сдерживая слезы, готовые хлынуть из глаз. – Потом мечта стала разваливаться на глазах. Уотергейт, наркотики, загнивание экономики, расизм и неравноправие полов... Наш энтузиазм ничего не дал. Так что мы все успокоились, вернулись к действительности и стали зарабатывать на жизнь. Ты, знаешь мою историю. Полагаю, мои идеалы умирали больнее, чем у других. Так часто бывает с детьми иммигрантов. Нам приходится платить за свою мечту столь дорогой ценой, что иногда мы просто не в состоянии прийти в себя. Ну а судьба Агнес была несколько другой – Ты встречался с ее родителями. Во-первых, ее отец – преуспевающий хирург, по самым скромным подсчетам, тянет на полмиллиона в год. Но что еще важнее – ее мать из семьи Сэвиджей. Знаешь, старая католическая династия с большими деньгами. Монастырь «Святое сердце», балы для дебютанток. Не знаю, как живут очень богатые люди, наверное, совсем не так, как ты и я. Во всяком случае, Агнес с рождения боролась со всем этим. Она боролась в течение двенадцатилетнего пребывания в монастыре «Святое сердце», прошла все стадии оппозиции. Она занимала деньги, потому что они отказались платить, когда она решила поступить в еврейскую коммерческую школу. Неудивительно, что все движения 60-х захватили ее. И для нас обеих важнейшим в жизни стал феминизм, он был для нас всем. – Я говорила больше для себя, чем для Бобби. И не уверена, много ли он понял из того, что я рассказывала. – Ну а после смерти моего отца Агнес стала приглашать меня на Рождество в Лейк-Форест, так я познакомилась с семьей Пасиорек. И миссис Пасиорек решила повесить – все грехи своей дочери на меня. Это снимало с нее ответственность, понимаешь? Она не была больше матерью, потерпевшей поражение. Агнес, по этому сценарию, – милая и восприимчивая девочка, попавшая под мое дурное влияние. Можешь верить, можешь нет, но, понимаешь, милые и восприимчивые люди не занимаются брокерским бизнесом, которому посвятила себя Агнес. Словом, мы с Агнес были в университете хорошими друзьями. И остались ими. Своего рода маленькое чудо.