Рыцарь Теней - Желязны Роджер Джозеф

Полыхнуло, словно я опрокинул керосиновую лампу. Разумеется, в моих жилах течет не огонь, но в некоторых местностях кровь жителя Хаоса исключительно быстро воспламеняется, и эта, похоже, была как раз из таких.

Пламя хлестало и в кубок, и мимо, на его руку, на локоть. Бранд вскрикнул и начал съеживаться. Я отступил на шаг. Он превратился в смерч – примерно как после жертвоприношения, только более мощный, – с ревом взвился в воздух и через мгновение исчез, а я остался стоять с открытым ртом, глядя вверх и зажимая вену на дымящейся руке.

«Впечатляющий исход,» – заметила Фракир.

– Семейная черта, – отвечал я. – Кстати, об исходах и выходах…

Я обогнул камень и вышел из круга в темноту. Она стала еще чернее, и казалось, что тропа светится ярче. Я разжал пальцы – дым больше не шел.

Я припустил рысью, торопясь оказаться подальше от этого места. Когда через некоторое время я обернулся, камней уже не было – только бледный смерч тянулся вверх, вверх, затем исчез.

Я продолжал бежать. Дальше дорога шла под уклон, я разогнался и вскоре уже вприпрыжку летел по пологому склону. Тропа сверкающей лентой убегала вниз и вдаль, постепенно теряясь из виду.

К своему изумлению, я увидел, что не так далеко ее пересекает другая светлая ниточка. Правее и левее она таяла во мгле.

– Есть какие-нибудь специальные указания касательно перекрестков? – спросил я.

– Пока нет, – отвечала Фракир. – Думаю, там придется принимать решение, а какое – станет ясно только на месте.

Впереди расстилалась огромная темная равнина с разбросанными там и сям островками света – все они были неподвижны, но одни горели ровно, другие зажигались и гасли. Ниточек, впрочем, было всего две – моя тропа и другая, поперечная. В полной тишине слышалось лишь мое дыхание да звук шагов. Ни ветерка, ни запаха, даже воздух не теплый, не холодный, а просто никакой. Справа и слева снова маячили какие-то силуэты, но у меня не было ни малейшей охоты в них вглядываться. Я хотел одного: побыстрее со всем покончить, выбраться отсюда и вернуться к своим делам.

По обочинам стали попадаться туманные пятнышки света – расплывчатые, дрожащие, они возникали и пропадали сами собой. Казалось, вдоль дороги протянутпятнистый прозрачный занавес, и поначалу я не обращал на него внимания, но он постепенно светлел, изображение проступало, как если бы я настраивал подзорную трубу: стулья, столы, припаркованные машины, витрины. Вскоре призрачная картина начала обретать цвет.

Я остановился как вкопанный. Передо мной был красный «Шевроле» пятьдесят седьмого года, присыпанный снегом, припаркованный на знакомой улице. Я подошел и протянул левую руку.

Она вошла в полумрак и сразу поблекла. Я потрогал радиатор – твердый, холодный, – стряхнул с него снег. Вытащил руку – к ней прилипли снежинки. И сразу картина померкла.

– Я нарочно щупал левой рукой, – сказал я, – где ты. Что это было?

«Спасибо. По-моему – заснеженная красная машина.»

– Это либо компьютерная модель, либо что-то извлеченное из моей памяти. Дело в том, что это картина Полли Джексон из моей коллекции, увеличенная до натурального размера.

«Значит, дела все хуже, Мерль. Я не почувствовала, что это – модель.»

– Выводы?

«То, что этим заправляет, набирает умения. Или силы. Или того и другого.»

– Черт, – заметил я и потрусил дальше.

«Может, оно хочет показать, что способно полностью сбить тебя с толку.»

– Тогда ему это удалось, – признал я и крикнул: – Эй, что-то! Слышишь? Твоя взяла! Я полностью сбит с толку! Могу я теперь отправляться домой? Если ты хотело чего-то другого, тебе это не удалось! Я ровным счетом ничего не понял!

Вспышка молнии бросила меня на землю, я полностью ослеп на несколько минут. Я лежал ничком и трясся, но грома не последовало. Когда зрение вернулось, а дрожь улеглась, я увидел прямо перед собой исполинскую фигуру Оберона.

Правда, всего лишь статую – копию той, что стоит в дальнем конце Главной Аллеи в Амбере, а может, и ее саму, потому что, вглядевшись, я различил на плече великого человека птичий помет.

– Настоящий или модель? – спросил я.

«По-моему, настоящий, – отвечала Фракир.»

Я медленно встал.

– Мне понятно, что это ответ, только непонятно, что он означает.

Я потрогал статую – на ощупь она казалась скорее полотняной, чем бронзовой. Перед глазами поплыло, и я понял, что держусь за огромный – больше чем в рост – портрет Отца Страны. Потом края его начали расплываться – передо мной была картина, одна из многих в блеклой череде вдоль тропы. Затем она пошла рябью и растаяла.

– Сдаюсь, – сказал я, проходя там, где только что стоял Оберон. – Ответы еще загадочнее, чем ситуация, породившая вопрос.

«Поскольку мы идем между Тенями, это может означать, что все сущее хоть где-нибудь реально. А?»

– Может. Но это я знал и так.

«И что все сущее реально в разном смысле, в разное время и в разных местах?»

– Ладно. Положим, оно и впрямь хотело выразить то, о чем ты говоришь. Только я сомневаюсь, чтобы кто-то пошел на такие крайности с единственной целью доказать философские положения, возможно, новые для тебя, но вообще-то порядком избитые. Должна быть какая-то причина, и ее я ухватить не могу.

До сих пор мне показывали только неживую натуру. Теперь на картинах появились люди и животные. Здесь были воинственные сцены, любовные и просто домашние.

«Да, развитие есть. Возможно, это куда-то ведет.»

– Когда они выпрыгнут на меня, я соображу, что мы у цели.

«Кто знает? Насколько я понимаю, искусствоведение – наука разносторонняя.»

Однако картины вскоре исчезли, и тропу вновь обступила тьма. Я бежал по пологому склону вниз, к перекрестку. Где же Чеширский Кот, когда мне и впрямь понадобилась логика Кроличьей Норы?

Я бежал к отчетливо видному перекрестку. Вдруг я заморгал. Передо мной был по-прежнему перекресток, но декорации полностью сменились. Справа на углу стоял фонарный столб. Под ним кто-то курил.

– Фракир, как они это сделали? – спросил я.

«Очень быстро,» – отвечала она.

– Что говорит нам внутренний голос?

«На тебе сосредоточено внимание. Впрочем, ничего угрожающего.»

Я замедлил бег. Тропа сменилась асфальтовой дорогой, по бокам появились бровки и тротуары. Я перешел с проезжей части на правый тротуар. Сразу натянуло серого тумана, и фонарь скрылся из виду.

Я пошел еще медленнее и вскоре увидел, что асфальт под ногами – мокрый. Шаги отдавались глухо, словно от ближних домов, но туман еще сгустился, так что, есть дома или нет, было не разглядеть. Впрочем, что-то вроде зданий все же угадывалось – сгустки мрака по правую руку. В спину подул холодный ветер, на голову упали несколько капель. Я поднял воротник. Где-то высоко в скрытом туманом небе загудел самолет. Я постоял, пока гудение смолкло, затем пошел дальше. Очень тихо – возможно, на другой стороне улицы – пианино заиграло смутно знакомую мелодию. Я плотнее закутался в плащ. Туман клубился и густел.

Еще три шага, и он расступился.

Она стояла совсем близко. На голову ниже меня, в берете и френче, черные волосы поблескивали под фонарем. Она бросила окурок и медленно растирала его высоким каблуком черной лаковой туфельки. Ножка – очень даже ничего. Потом она вынула из кармана пальто плоскую серебряную коробочку с выпуклой розой на крышке, достала сигарету, вставила в рот, закрыла и убрала портсигар. Не оборачиваясь, спросила:

– Огоньку не найдется?

Спичек не было, но такой пустяк меня не остановил.

– Конечно, – сказал я и медленно поднял руку к ее тонко очерченному лицу, ладонью к себе, чтоб не видно было, что в ней ничего нет. Я шепнул ключевое слово, искра скакнула с пальца на кончик сигареты, и тут женщина придержала мою руку, чтобы прикурить. При этом она подняла глаза – огромные, синие-пресиние, с длинными ресницами – и встретила мой взгляд. Женщина вскрикнула и выронила сигарету.

– Mon Dieu! [9]– Она бросилась мне на шею, прижалась всем телом и зарыдала. – Корвин! Ты нашел меня! Как долго…