Возмещение ущерба - Роберт Дугони

Поднявшись на верхнюю площадку, Дана заглянула в щель двери в ее бывшую комнату. Лампа под розовым абажуром отбрасывала блики на полог кровати; мать сидела, привалившись к изголовью и держа на коленях Молли. На цветных простынях валялась книжка, а девочка сонно клевала носом, веки ее вздрагивали от каждого прикосновения головной щетки, которой мать проводила по ее волосам. Мать переделала все комнаты в доме, кроме комнат Даны и Джеймса. В книжном шкафу хранились детские книжки, а в старом сундуке было полным-полно мягких плюшевых зверей. Комната по-прежнему оставалась идеальной спальней маленькой девочки, хотя, подрастая, Дана и взбунтовалась против кружева на пологе. Ей хотелось проводить время с Джеймсом и его приятелями. Играть с ними было куда интереснее. Когда по окончании колледжа она заявила отцу, что хочет поступить в юридическую школу, он поглядел на нее как на умалишенную:

— Это еще зачем?

— Чтобы стать юристом, — язвительно сказала она.

— Юриспруденция — дама ревнивая, — остерег ее отец, хотя и этого ему показалось недостаточно.

Дана закрыла глаза, вспоминая, как сидела на этой кровати, таращилась на изображения Белоснежки и все считала на картинках кровати, топорики, миски на столе, беспокоясь, чтобы их было ровно семь, чтобы хватило каждому гному. Она чувствовала прикосновение щетинистой щетки и как скользит она по волосам, ритмично, в такт мелодии, и как потом прерывает это скольжение звук подъезжающей машины на аллее. Она вспоминала шаги отца на лестнице. Мысленно она поднимала глаза и видела его фигуру — он заглядывал в комнату, но не входил, не переступал порога.

Мать продолжала свое расчесывание.

— Хочешь, чтоб я тебе ужин подала? — спрашивала она, не глядя на отца.

— Я в офисе поел.

— Ты свои дела окончил?

— Не все.

— Джеймс ждал тебя.

— Я зайду пожелать ему спокойной ночи, — говорил отец, и шаги его удалялись по коридору.

Мать клала на тумбочку щетку, закрывала книжку, укутывала Дану одеялом по самый подбородок и, наклонившись, целовала ее — в щеку, в другую, в нос, в лоб и напоследок в губы.

— Почему ты плачешь? — спрашивала Дана, чувствуя влагу на щеках.

— Потому что я очень тебя люблю, — шептала мать.

— Почему ты плачешь, мамочка?

Дана открыла глаза. С кровати на нее глядела Молли. Ее мать все продолжала расчесывать девочке волосы. Наклонившись, Дана поцеловала девочку — в щеку, в другую, в нос, в лоб и напоследок в губы.

— Потому что я очень тебя люблю, — шепнула она.

14

Пол возле ее двери задрожал. Дана потянулась к телефонному аппарату на столе, приложила к уху трубку, а дверь все не распахивалась. Она повесила трубку, дожидаясь, когда же Марвин Крокет осмелится наконец войти. В ее первый по возвращении на работу день они уже виделись с ним утром в коридоре, и Крокет опасливо покосился на нее, видимо, припомнив их последнее столкновение и как она опрокинула на него стол. По словам Линды, Крокет выскочил тогда из ее кабинета, как разъяренный бык на улицах испанской Памплоны, пронесся прямиком к Гэри Термонду, где бушевал и вопил добрых пятнадцать минут, расписывая эмоциональную нестабильность Даны и непрофессиональность ее поведения. По-видимому, заключил он свой монолог требованием предоставить ему на блюде голову Даны, а за невозможностью последнего — требованием ее немедленного увольнения. Термонд, этот закаленный в боях шестидесятипятилетний боевой конь, знавший и ценивший Джеймса Хилла-старшего и в зале суда, и на полях для гольфа, по-видимому, не согласился. В утро ее возвращения табличка с фамилией Даны оставалась на своем месте — на стене возле ее двери, а на столе в кабинете был букет цветов.

Пол снова дрогнул, и Дана успела схватить трубку на полсекунды раньше, чем в кабинет ворвался Крокет:

— Мы ждем предложения от Металлического кон…

Она подняла на него глаза с притворной досадой, после чего вернулась к воображаемому разговору, предоставив Крокету переминаться с ноги на ногу. Он все не уходил, и она, зажав трубку подбородком, как можно шире развела руки в стороны, показывая, что разговор обещает быть долгим. Крокет нахмурился и, изобразив в свой черед, что ему требуется сообщить ей что-то немедленно, выкатился, оставив дверь открытой. Выждав еще секунду, Дана положила трубку, и в кабинет тотчас же заглянула Линда:

— Что-нибудь надо?

Дана покачала головой:

— Нет, Линда, спасибо. Все в порядке.

Линда вошла и прикрыла за собой дверь.

Внешность этой двадцатилетней девушки была впечатляющей: огненно-рыжая грива, в правой мочке — несколько серег, кольцо в носу и татуировка на спине. Все это не очень вписывалось в образ почтенной юридической фирмы, какой хотела выглядеть на рынке юридических услуг «Стронг и Термонд». Но Линда проявила осмотрительность. На интервью она явилась в старомодном и строгом синем костюме и с волосами, утянутыми в пучок. И облик этот она более или менее сохраняла все девяносто дней своего испытательного срока, после чего сбросила личину, явившись, как пестрая бабочка из куколки. Некоторые из компаньонов пожелали ее уволить, но секретарем она оказалась первоклассным, и всякая заявленная причина увольнения в суде по трудовым спорам была бы расценена как безосновательная и признана лишь хитрой отговоркой. Взамен ее стали перебрасывать от одного служащего фирмы к другому, и каждый из них пополнял ее личное дело какой-нибудь очередной идиотской претензией. В конечном счете она оказалась в приемной перед кабинетом Даны, и за два прошедших с тех пор года между ними возникла дружба — этакая близость двух отщепенцев.

— Я рада, что вы опять здесь, — сказала Линда.

— И я рада, что ты здесь со мной.

— Крокет затребовал все ваши бумаги и счета. Хочет что-нибудь нарыть. Я видела его докладную насчет той презентации. Он в ней здорово вас чихвостит.

Дана улыбнулась: теперь все это казалось такой мелочью.

— Спасибо, что заботишься обо мне. Но не наживи себе неприятностей, Линда. Не давай им повода тебя уволить. Сделай то, что он просит. Насчет Крокета я не беспокоюсь: он может придираться ко мне, но не к моей работе. Это-то его и бесит. — Она подмигнула: — Впрочем, тебе ли не знать, как это бывает.

Линда хмыкнула:

— Может, и вам стоит кольцо в нос продеть?

— Лучше я ему в нос кольцо продену! Позаписывай звонки, пожалуйста. Мне надо заняться кое-какими личными делами.

Когда дверь за Линдой закрылась, Дана придвинула к себе стоявшую на полу коробку с личными бумагами Джеймса. Следующий час она изучала кредитную карточку и разбиралась в банковских счетах брата. Состояние Джеймса было довольно значительно, но так как большая его часть была им утрачена вследствие перехода на преподавательскую работу, финансовые дела его оказались довольно прозрачны. 183 тысячи долларов в пенсионном фонде и еще 78 тысяч — в ценных бумагах. Дом на Грин-Лейк оценен в 425 тысяч долларов. 62 тысячи наличными, вырученные от продажи дома на Капитол-Хилл, были вложены в инвестиционные фонды открытого типа. Вдобавок имелась страховка жизни на миллион долларов. Дана уже связалась со страховой компанией. Там ей сообщили, что начинается расследование, видимо, для выяснения, не сам ли он избил себя до смерти — версия самоубийства полностью еще не отвергалась. Брайен Гриффин уверял ее, что составлял для Джеймса и завещание, и доверенность на управление имуществом. Но копий Дана не обнаружила. Ей надо было встретиться с Гриффином, и они договорились пообедать вместе, как она и обещала.

Банковские операции Джеймса были в компьютере. Пароль значился на обороте файла — М — о - л — л - и. Дана отыскала в Интернете его кредитку, прошлась по строчкам. Внимательно изучив ее, она не нашла, чего искала, и, переключившись на банковские операции, проглядела его счета за последние девять месяцев, но ни кредитных снятий со счетов, ни выданных чеков там не значилось. Она уже хотела отключить компьютер, как вдруг внимание ее привлек чек, выданный компании «Недвижимость Монтгомери», — чек тем более загадочный, что никакой недвижимости, кроме дома, брат не имел.

Вновь пройдясь по строчкам счетов, она заметила такой же точно чек и в предыдущем месяце и еще один — четырьмя месяцами раньше. Она записывала название компании в своем блокноте, когда зазвонил ее телефон — внутренний звонок.

— Я помню, что вы просили не беспокоить, — сказала Линда, — но вам звонит доктор Бриджет Нил. Она сказала, что это важно.

15

Роберт Мейерс вынырнул из-под алого крыла яхты на водных крыльях, принадлежащей компании «Мейерс Интернэшнл», и, ступив на палубу, предложил руку жене. Элизабет Мейерс вышла, сияя голубизной роскошного брючного костюма от «Сент-Джона». Мейерс поправил галстук, одернул свой синий блейзер, супруги рука об руку пошли по деревянным мосткам причала. Отец Мейерса, дважды избиравшийся губернатором штата Вашингтон, поучал сына, что главное в жизни — это войти и выйти. «Промежуток забывается», — любил повторять он. По этой причине Мейерс и остановился на этой яхте. Сегодня он намеревался подобающим образом войти. Погода этому благоприятствовала — небо было ярко-голубым, как костюм его жены, а солнце заливало поверхность озера Юнион и отражалось в стеклах небоскребов, цепью протянувшихся от центра Сиэтла к югу. Вот такие дни и оправдывали второе имя Сиэтла — Изумрудный город.