Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали. Последнее безмятежное лето перед Второй мировой - Фолькер Вайдерманн

хотел отгородить жену, здесь, в Остенде. Впрочем, с этой стороны ревнивый драматург опасности пока не ожидает. Кристиана потом вспоминала: «Мне разрешили видаться с Йозефом Ротом, хотя он был садист. Но, поскольку у него уже была своя жертва, божественно красивая женщина, Э. Т. считал, что мне ничто не угрожает. Он защищал меня и научил видеть людей за их фасадами».

Йозеф Рот – садист? Эгон Эрвин Киш как-то этим летом со смехом сказал: «Зепп всегда ожидает от женщин покорности». Но в случае с Ирмгард Койн Рот просчитался: «Мы едем сквозь мрак, звезды плывут в вышине, едут вместе с нами. Голова моя покоится на коленях Франца. Я должна казаться слабее, чем на самом деле, для того чтобы он мог чувствовать себя сильным и любить меня»[42]. Она написала это в Остенде, в своем романе «После полуночи». Она молодая, сильная женщина и лукавая. Однако эти слова из ее романа могли сказать о себе практически все женщины из их непрерывно растущей летней бельгийской компании. Казаться слабее, чем ты есть на самом деле, чтобы мужчина мог чувствовать себя сильным, – это относится и к тихой Лотте Альтманн, и к Гизеле Киш, и к мудрой вязальщице Кристиане Граутофф. И даже к жене Вилли Мюнценберга, Бабетте, происходившей из семьи крупных буржуа в Потсдаме, красивой, холодной патрицианке, говорившей на «хохдойч»[43], смотревшей на своего тюрингского медведя с тонкой иронией в глазах, но никогда не смевшей возразить ни на одно из его бурных, громких утверждений и требований.

* * *

И опять все они в Café Flore, компания перекати-поле, которые этим летом снова пытаются почувствовать себя отдыхающими. Вновь пытаются казаться беззаботными. В конце концов, что это, как не большое, длинное путешествие в отпуске, затянувшемся на годы? Отпуск вдали от дома, с попутчиками-друзьями в Париже, Ницце, Санари-сюр-Мер, Амстердаме, Марселе, Остенде. А в один прекрасный день они вернутся. Но когда же? Чем насущней этот вопрос, тем реже его задают. И с каждым днем этого отпуска возвращение становится все менее правдоподобным. Все это знают. И помалкивают. В повестке дня – оптимизм. Веревка лежит в чемодане, но о ней ни слова.

Сегодня, как и всегда, они стараются не говорить сразу о политике, не обсуждать сразу плохие новости. Это, однако, не помогает. Оказывается, неполитических тем просто не существует.

Эгон Эрвин Киш пробует забыться в спорте, символом которого в те дни был Макс Шмелинг.[44] Киш знает его и восхищается им давно. Они были соседями в Шармютцельзее под Берлином, Киш присутствовал на многих его поединках, а не так давно издалека следил за тем, как Шмелинг отказался подчиниться требованию нацистов расстаться со своей чешской женой[45] и менеджером-евреем Джо Джейкобсом. И, конечно же, Киш прочитал все, что сообщала пресса о поединке в Нью-Йорке 19 июня, и уже плешь проел всем застольникам своими громкими панегириками. О том, как Шмелинг разделал под орех «коричневого бомбардировщика» Джо Луиса. И главное – как он поразил Америку еще до начала боя, смело, хладнокровно намекнув на слабое место соперника: «I have seen something»[46]. Эта шмелинговская недосказанность приводит Киша в восторг. «Ха! “Я кое-что увидел”. Будто я его консультировал! – кричит Киш. – Скромность, уверенность и загадочность, все в одном предложении! Макс – один из нас». И в сотый раз объясняет всем за столом, что именно увидел Макс: после атаки Джо Луис немного опускает левую руку, и эта маленькая брешь дает шанс для решающей контратаки. После двенадцати раундов несокрушимый Джо Луис нокаутирован, и Киш охотно демонстрирует разящий удар, какой, по его мнению, должен был быть. «А теперь он рекламирует в Америке криминальные Олимпийские игры», – парирует Керстен, пока Киш витает в небесах. Это мигом возвращает их к главной новости последних дней, к подготовке Олимпийских игр в Берлине. Весь мир съедется в столицу Германии. Режим уже несколько недель прихорашивается, избавляется от уродливых одежд ксенофобии и юдофобии, чтобы предстать миру цивилизованным государством, приверженным интернациональной дружбе. Все таблички «Евреям вход запрещен» убраны. «Слышали? – спрашивает Толлер. – Der Stürmer[47] уже месяц подвергается цензуре. Вычищают антисемитские пассажи». «Превосходно! Значит, теперь они продают чистую бумагу!» – ерничает Рот и горько улыбается.

По правде говоря, за этим скрывается их главная тревога: этим летом в Берлине мир будет одурачен. Геббельс убедит мир в сугубо мирных намерениях нацистского режима. Усыпит мировое сообщество и укрепит его веру в безобидную Германию. Англия уже объявила о намерении сократить свои военно-морские силы. Лига Наций отменила санкции, наложенные на Италию после абиссинского конфликта[48]. Италия Муссолини торжествует. И Германия вместе с ней.

Мир желает быть убаюканным, чтобы жить в мире. И маленькая группа в Остенде ненавидит свое бессилие, ненавидит до отчаяния.

Они предпочитают не говорить о новости, пришедшей в начале месяца из Женевы[49]. Во время Генеральной ассамблеи Лиги Наций чешский журналист, еврей Стефан Люкс покончил с собой. На пленарном заседании, на глазах у всех. В знак протеста против бездействия Лиги и всего мира перед лицом преступлений, совершаемых в Германии. На миг мир содрогнулся от ужаса, потом наступило легкое отвращение к фанатизму, сменившееся пожатием плечами, и дальше все своим чередом. Разоружение, переговоры и подготовка к Олимпиаде в Берлине. Кошмар продолжается. Самоубийство как предупреждение на этот мир не действует. Нет, никто не хочет говорить о Стефане Люксе этим летом.

С Эткаром Андре ситуация несколько иная. Коммунисты, особенно Киш, внимательно следили за репортажами из зала суда над ним. Андре коммунист, родился в Аахене в 1894 году, после скоропостижной смерти отца воспитывался в сиротском приюте в Бельгии. В Веймарской республике входил в ближайшее окружение Эрнста Тельмана, был одним из любимых вождей рабочих Гамбурга. После поджога Рейхстага его, как и Киша, арестовали. Но, в отличие от Киша, Андре до сих пор оставался в тюрьме. Обвинение: госизмена и покушение на убийство члена СА[50] в Гамбурге. Доказательства абсурдны и скудны. В преддверии Олимпийских игр в стране уже много иностранных журналистов, они освещают судебный процесс и пишут подробные репортажи. В Остенде никто не верит, что его осудят. И вдруг – смертный приговор. Все потрясены.

Этот момент, когда они узнают о приговоре, – один из тех, когда умолкают всякий цинизм и всякое соперничество. Так было после смерти Стефана Люкса. В такие моменты эмигранты осознают полное свое бессилие и всемогущество врагов. Бледная ненависть, страх и надежда на скорое возмездие – вот чувства скитальцев в такие дни. Все они читали последнее слово Эткара Андре в суде. Страсть, гордость, уверенность в себе человека, который не сомневается в своей невиновности. «Ваша честь – не моя