Жребий No 241 - Михаил Кураев

Тося вероятно уже проехала. Я ее не видел. Вряд ли удастся увидеть и Любовь Яковлевну. Ведь если бы они хоть догадались из Читы мне телеграфировать, что едут, а то ведь некоторые поезда проходят ночью, да и днем не хочется ходить к каждому поезду. Все-таки завтра и послезавтра, 16-го и 17-го Мая, постараюсь побывать ко всем дневным поездам.

О событиях на театре войны ничего не могу написать. Вероятно ты знаешь столько же, сколько и я. Одним словом, ничего хорошего. Пока русским не особенно-то везет, и уже жертв не мало.

Ну довольно, дорогая деточка моя, надоедать тебе, так как ничего интересного сообщить, как видишь, не могу.

До свидания, мой ангел! Сердечно желаю тебе здоровья и счастья! Крепко жму твою руку; обнимаю и крепко целую! Пожалуйста, пиши!

Остаюсь весь твой Н. Кураев.

Если двинемся отсюда, то я немедленно телеграфирую тебе. Поэтому будь вполне покойна, дорогая.

Странное дело, бури с такими ветрами, «каких я никогда не видывал», голая степь без признака растительности с горами на горизонте предъявлены не в первый день, не в первую неделю, а через три месяца сидения в этой несчастной Борзе. Как неожиданно появляется этот пейзаж без подробностей, просто потому, что их нет на протяжении десятков верст голой степи. И про оспу, и про возможность заразиться трупным ядом, о прочих опасностях, да про ту же инфлуэнцию дед пишет может быть потому, что это беды как бы проходящие или уже прошедшие. А унылая голая степь, эта давящая нежить, как и общество офицеров, вызывающих тошнотное чувство, действует постоянно.

И надо было мчаться, лететь, не задерживаясь ни в Красноярске, ни в Иркутске, ни в Чите, и это с дедовой любознательностью и явной склонностью к путешествиям, надо было после лихой, кружащей голову скачки через Байкал, влететь в эту яму, в эту Борзю, и чувствовать, как недостает здесь воздуха, недостает жизни.

А каково воюется государю?

Полмесяца ни единого упоминания о войне на Востоке. Лишь 14-го мая приглашенный на завтрак командир погибшего «Петропавловска» откроет в майской летописи Дальневосточную тему. Но воинская тема и в мае и в июне едва ли не главная. Начался сезон смотров и парадов!

Высочайшему смотру были подвергнуты войска в Белгороде, Харькове, Кременчуге, в Полтаве, в Орле, в Туле, в Калуге, в Рязани, в Москве, и уж, конечно, в Царском Селе, в Красном Селе, в Петергофе и в Гатчине, где отмечался юбилей лейб-гвардии Кирасирского полка, в составе которого эскадрон Его Императорского Величества с успехом «проделал немое учение». На смотрах и парадах успех был полный, не щедрый на оценки и комментарии государь здесь задет за живое и удержаться не может: «Прохождение было отличное и атака благополучно окончилась», «Полки представились отлично…», «Порядок всюду был образцовый…», 34-й пехотный Севский полк и 35-й пехотный Брянский в Кременчуге «представились чудно», а 33-й Елецкий и 36-й Орловский «представились еще лучше». Так что из Полтавы выезжал на север «под самым лучшим впечатлением всего пережитого». А потом еще и в Туле «полки представились отлично». И хотя в Калуге от прошедших дождей поле для смотра превратилось в болото, «несмотря на это войска проходили замечательно». Правда, парад юбилейного Кирасирского полка из-за скверной погоды в Гатчине пришлось отложить, но завтрак с офицерами и ветеранами полка состоялся. Похоже, что выпивальный ритуал был непременным в этих смотрах, что также создавало приподнятое настроение и вызывало хорошие переживания. «Выпив чарку перед фронтом, вернулся на станцию». Во фронте стояли Конно-Гренадеры и Уланы. «Оба полка представились блестяще.» И после учения лейб-гусар: «Заехал в дежурную комнату и закусил».

Радуют государя и конница, и пехота, и саперы, и артиллеристы, и даже какая-то не очень понятная «команда учебного воздухоплавательного парка с новыми усовершенствованиями и вьючным обозом», надо думать, предтеча доблестных ВВС.

Радость смотров и парадов омрачают военные сводки: «Последние дни получаются известия из Японии о их атаке нашей укрепленной позиции на Цзинчжоуском перешейке. После нескольких боев они взяли ее штурмом, наши войска отступили в П.-Артур, который таким образом совсем отрезан от сухого пути».

Приходится «военному вождю» пользоваться сведениями из Японии, он им верит, свои полководцы что-то не спешат с донесениями.

А дед умирает от скуки и ищет развлечения даже катаясь на паровозе.

Ст. Борзя. Мая 27 дня. 1904.

Дорогая Кароля!

Вчера из Манчжурии я послал тебе письмецо, а сегодня, когда возвратился в Борзю, получил два письма, одно твое, другое из Киева от Кати.

О себе сказать нового положительно нечего. Со вчерашнего дня перемен никаких не произошло. Из Манчжурии я ехал товарным поездом и между прочим прокатился между двумя станциями на паровозе. Особенного удовольствия это мне, впрочем, не доставило; я ожидал, что ехать на паровозе более интересно. Но это так, между прочим, сознаю, что подобные сообщения тоже особенного интереса не представляют.

Как всегда с удовольствием прочитал твое письмо. Очень рад, что так хорошо погуляли в Петровском-Разумовском. Судя по твоему описанию, действительно у вас вышла великолепная прогулка. Желаю от души почаще доставлять себе подобные развлечения.

Твоя мечта, дорогая Кароля, о поездке до Верхнеудинска, чтобы там встретиться со мной по окончании войны и даровании мне свободы, сама по себе превосходна! Я не только ничего не имею против этого — наоборот, был бы бесконечно рад и счастлив, если б этому суждено было сбыться. Но только вряд ли вся эта канитель окончится так скоро, как тебе представляется. Вероятно надолго затянутся военные действия, а расформирование полков последует еще позже. Ну да когда бы ни было, а постараемся все сделать, чтобы осуществить твою мечту и может быть несколько видоизменить ее. Тут все толкуют о том, что по окончании войны следует поехать в Порт-Артур и оттуда морем, мимо Японии, Индии и т. д. в Одессу. Вообще сейчас-то можно думать и гадать о чем угодно, а как все это сбудется — увидим.

Ты спрашиваешь, не нужно ли мне чего. Пока, деточка, я ровно ни в чем не нуждаюсь. Разве только попросить, чтобы… ты себя выслала! Да это, к сожалению, неосуществимо. Если что потребуется, то я сообщу тебе. Пиши, голубка, как проводите время в Ивановском. Веселитесь ли, гуляете, устраиваете пикники, или нет. Устраиваются ли на фабрике спектакли?

Конечно передай привет Ивановцам! Если Поповы там, то и им передай мой сердечный привет. Писем не получаю ни от кого, кроме тебя. На Павловских я обижен за их молчание и им не пишу. Увидишь Анюту — скажи ей, что с ее стороны бессовестно так долго ничего не писать.

Ну пока, до свидания, моя дорогая! Приветствую всех Ваших!

Жмукрепко твою руку! Весь твой Н. Кураев

Я вполне здоров и благополучен — будь на этот счет спокойна.

Дедушка, оказывается, еще недостаточно знает характер бабушки и потому даже не может предполагать последствий своих переговоров о встрече в Верхнеудинске и просьбы «выслать себя». А дед еще и декабристов вспомнит, это же их места… Если бы он знал, сколько ему придется пережить волнений и приложить сил, причем самых решительных, чтобы воспрепятствовать бабушкиному приезду.

Клише «национального характера» мало чего стоят. Бабушка, невенчанная, противу родительской воли, готова будет бросить все и мчаться за тридевять земель, туда, где на десятки верст голая степь «без признака растительности», а в мае нередко выпадает снег. Каролина-Юзефа-Мария с русской бесшабашностью уже решила для себя — лететь, нестись, а Николай Никандрович с педантизмом провинциального немецкого аптекаря станет остужать ее порыв, приводя благоразумные и убедительные резоны нецелесообразности этого шага длиной в семь тысяч верст.

Но это все впереди, так же впереди, как и неотвратимая, неизбежная, непременная победа над японцами.

Наблюдая судорожную бестолковость воинских распоряжений, получая сведения о наносимых русским войскам и флоту уроне, зная уже и о блокаде Порт-Артура, он, как и все, толкует об удобстве морского путешествия из Порт-Артура в Одессу, когда вся эта канитель закончится, и закончиться она может только победой.

Диагноз этой чрезвычайно распространенной в России болезни совершенно ясен — «гражданская слепота», именно она не позволяет гражданам России верить очевидному — негодяйству, бездарности и безжалостности своих правителей. Совестливые граждане особенно преуспевают в придумывании правителям совести, умные придумывают мудрость, дальновидные дальние виды.

А те, знай, гребут под себя!