За боем бой - Юрий Поляков

"Выпрямления" долго ждать не пришлось. 6 июля 1918 года, во время работы V Всероссийского съезда Советов, где левые эсеры имели менее одной трети голосов, начался мятеж. 5 июля левоэсеровская газета "Знамя труда" вышла с передовой под названием "Канун развязки". 6 июля заведующий секретным отделом ВЧК Яков Блюмкин и фотограф ВЧК Николай Андреев проникли в германское посольство. Блюмкин бросил в посла графа Мирбаха бомбу. После террористического акта левые эсеры выпрыгнули из окна, вскочили в автомобиль и укрылись в штабе отряда, располагавшегося около Покровских ворот. Ф. Э. Дзержинский срочно прибыл в штаб для ареста убийц, но сам был арестован. "У вас были октябрьские дни, у нас июльские!" - насмешливо успокаивал председателя ВЧК один из левоэсеровских руководителей. В ответ на это в Большом театре, где проходил съезд, была арестована вся левоэсеровская фракция - 350 человек во главе с М. Спиридоновой.

Большевики приступили к ликвидации мятежа, коммунисты, делегаты съезда, помогали Московским Советам организовывать отряды. И уже 7 июля мятеж был подавлен. 13 активных участников путча во главе с бывшим заместителем председателя ВЧК Александровичем были расстреляны. Спиридонова, Блюмкин, Андреев и другие были приговорены к заключению, но амнистированы ВЦИК.

Однако выступления левых эсеров продолжались. Речь идет о так называемой "муравьевской авантюре". У командующего Восточным фронтом М. Муравьева еще до мятежа замечались бонапартские замашки.

После провала левоэсеровского мятежа в Москве М. Муравьев заявил, что порывает с обанкротившейся партией. Ему поверили и оставили на посту. В этом нет ничего удивительного: тогда, в июльские дни, многие вышли из левоэсеровской партии и вступили в ряды РКП(б). Достаточно назвать героя гражданской войны Г. Гая.

И вдруг 10 июля Муравьев тайно прибыл в Симбирск и объявил себя "главнокомандующим армии, действующей против германцев". Он приказал чехословацкому корпусу прекратить движение на восток и перейти в наступление против немцев. Обращаясь к народу, Муравьев призывал "под свои знамена для кровавой и последней борьбы с авангардом мирового империализма - Германией".

Советское правительство объявило Муравьева "безумным провокатором". И в самом деле: его мятеж был безумием и предательством по отношению к революционному народу. 11 июля во время переговоров Муравьева пытались арестовать, но он открыл стрельбу и был убит.

И конечно, не случайно именно в эти трудные для всей Республики дни находившиеся в южноуральских отрядах эсеры предприняли свои акции. Оторванный от центральной власти Сводный отряд как бы переживал в миниатюре те же проблемы, те же "болезни роста", что и вся Советская Республика, на последнем пределе боровшаяся за жизнь.

Дневник военспеца Главного штаба

Сводного Уральского отряда

Андрея Владимирцева

8 августа, Кагинский завод

В горах небо кажется ближе. Особенно ночью. Если долго смотреть вверх, может показаться, что все звезды сливаются в серебристый туман. Словно там, вверху, начинается утро, и от темной травы поднимается синеватая дымка.

Наша армия спит. Только слышно, как перекликаются часовые, всхрапывают кони или какой-нибудь боец во сне кроет вшей, которые не хуже белых вот уже несколько недель преследуют наши отряды. Скоро наступит утро, и все случится, как обычно: над Уральским хребтом подымется многометровое облако пыли и растянется двадцативерстная колонна. Скрип немазаных телег (не хватает дегтя), ржание коней, крики командиров сольются в протяжный гул. Сверху мы покажемся просто клубящейся от пыли дорогой. А если спуститься и вглядеться в этих людей, то увидишь вооруженных винтовками рабочих, крестьян и бедных казаков, вчерашних солдат да и просто необстрелянных подростков. Кого только не найдешь в отряде - венгры, немцы, словаки, чехи, австрийцы, китайцы... В Троицком отряде есть даже интернациональный батальон (300 штыков), им командует венгр Сокач. Я не говорю уже о наших - украинцах, татарах, марийцах, чувашах, киргизах. Но кого особенно много, так это башкир. И, несмотря на такое вавилонское столпотворение, - полное взаимопонимание и единство. Мы не скопище спасающих свою жизнь людей - мы армия! Настоящая армия!

Вообще я все больше убеждаюсь, что завтрашний день за большевиками. Война есть война, но ведь даже в таких условиях они ни на йоту стараются не отступать от своих лозунгов. Белые на словах тоже за народ, а в Белорецке после нашего ухода учинили настоящую резню.

Большевики же относятся к населению совершенно иначе. Понятно, что такую махину накормить нелегко, но за все - продовольствие, фураж, лошадей - мы расплачиваемся деньгами или мануфактурой, а если удается захватить у белых много трофеев, сами делимся с населением мукой, материями, керосином.

Без крайней необходимости наша кавалерия никогда не заедет на засеянное поле, а если нужно покормить лошадей, то командиры советуются с крестьянами.

Естественно, что и местные относятся к нам по-товарищески, снабжают продуктами, сообщают сведения о противнике, проводят к деревням, занятым врагом, малоизвестными, скрытыми дорогами. Благодаря этому мы нанесли не один неожиданный удар.

Понятно, что речь идет о бедняках - кулаки и богатеи разбегаются при одном приближении отряда. Хотя... Белые распространяют слухи о нас как о сборище бандитов, и местное население иногда верит...

С нами идет огромный обоз беженцев - больше двух тысяч человек. Это люди, спасающиеся от белых. Конечно, с военной точки зрения неудобно: мешают маневрировать, у многих в обозе жены, дети, на поддержание беженцев уходит много продовольствия и фуража, но эти люди доверились нам. Командиры уже давно ломают голову над тем, как свести до минимума неудобства, связанные с обозом, и кажется, нашли верное решение: беженцы теперь должны двигаться не в боевых порядках, а параллельным курсом. На случай нападения белых в обозах достаточно оружия.

Да, мы действительно настоящая армия. В ее организации и укреплении наши командиры - вчерашние унтеры, рабочие, казаки - проявляют неожиданную умелость. Особенно - Блюхер. Сейчас я служу в Главном штабе и невольно ближе познакомился с этим человеком. А началось все с того, что однажды, по приказу моего непосредственного начальника Голубых, я пошел с донесением к главкому. Дверь в доме, где он остановился на ночь, была не заперта. Я вошел, и в нос мне сразу ударил запах рыбьего жира. Посреди комнаты стоял обнаженный по пояс главком, а ординарец осторожно смазывал ему спину тряпочкой, пропитанной этим самым рыбьим жиром. Ординарец, словно от сильной боли, морщился и приговаривал:

- Еще чуть-чуть, Василий Константинович! Еще чуть-чуть! - и снова осторожно касался спины главкома. Вернее, не спины, а багрового месива, обтянутого молодой, тонкой, готовой лопнуть кожицей.

Так вот почему Блюхер всегда так прямо, даже осторожно держал спину!

Главком повернул ко мне недовольное лицо и глазами показал, куда положить пакет. Уже в дверях он меня остановил словами:

- Товарищ Владимирцев, о моей ране в отряде знать не должны! Ясно?

- Ясно, товарищ Блюхер.

Но настоящее наше знакомство, вернее, сближение, началось однажды вечером, когда я сидел и перебеливал черновики приказов, которые нужно было ночью разослать по отрядам. Работа чисто механическая. Я писал, скрипя пером, а Василий Константинович водил карандашом по карте и хмурился. Вдруг он бросил карандаш, встал и решительно заходил по комнате. Я вскинул глаза - лицо главкома посветлело, видимо, он наконец нашел решение задачи, мучившей его целый вечер. Он весело посмотрел на меня и спросил:

- А что, товарищ Владимирцев, не жалеете, что сверх договора служите?

- Нет, не жалею.

- А скажите: нет ли у вас в роду врачей?

- Есть. Мой отец - врач, - озадаченно ответил я. - У него практика в Москве... Была...

- А-а, - немного разочарованно протянул Блюхер.

- До этого отец служил при управлении Мытищинским заводом, но его уволили за сочувствие рабочим, - добавил я.

- Вот ведь как мир тесен! - оживился главком. - А то-то я смотрю, и фамилия у вас такая же, и лицом похож. Значит, вы - сын Сергея Ивановича Владимирцева...

- А вы...

- Да, я работал на Мытищинском. Оттуда меня в Бутырку и упекли...

- А нам с Иваном Степановичем в Екатеринбурге внушали, что вы немецкий генерал, нанятый на службу большевиками...

- Ничего, вот Дутова к стенке поставлю - увидит он, какой я немец!

В тот и другие дни Василий Константинович, отвечая на расспросы, рассказывал мне о себе понемногу, даже с каким-то недовольным видом. То, о чем он не говорил, я узнавал от других. И вот что теперь мне известно доподлинно.

Никакой, конечно, Василий Константинович не немец. Фамилия Блюхер произошла от прозвища, которое получил прадед главкома за сообразительность, многочисленные кресты и внешнее сходство со знаменитым прусским фельдмаршалом Блюхером. Оказывается, военная доблесть у главкома в роду, недаром Павлищев говорит, что Василий Константинович прирожденный военный.