Исполнитель - Павел Комарницкий

Колдун нервно сплетал пальцы.

— Ты не спросил, откуда всё это пошло. Ты знаешь?

— Нет. Этого мне не сообщили.

— Так узнай. Однажды утром девочка шла по тропинке за молоком к знакомой молочнице. Ей было шесть лет, и этих скотов тоже было шестеро. Обыкновенные наёмники, поганая шляхта. Разумеется, они бы предпочли взрослую девицу, но что делать, если таковой под рукою не оказалось?

Четверо шутя придерживали её руки и ноги, один работал, а ещё один жарил мясо на вертеле — мясо ведь нельзя оставлять без присмотра ни на минуту, верно? Потом они менялись. Когда мясо прожарилось, все шестеро как раз удовлетворили свою похоть и смогли приступить к завтраку.

Она всё-таки осталась жива, моя Оксана. Другой бы сказал — слава Богу, но я таких слов не говорю, так как ни в какого бога не верю — его просто нет, потому что его быть не может. Доказательства? То, что случилось с моей дочерью, делает версию о боге просто смехотворной. Да, Оксана выжила, выжила моими стараниями — тогда я был простой лекарь, пусть и хороший лекарь. Но мать её не перенесла такого, и вскоре её не стало. А девочка стала чахнуть, день за днём. Была весна, впереди было лето, но я понимал — осенью её не станет. И тогда я обратился к магии. Когда человек чего-либо очень, по-настоящему хочет, он этого добивается, рано или поздно. Я успел. Мне удалось погрузить душу моей дочери в раннее детство, до того, как это произошло.

— И она пребывает там до сих пор.

— Да! Скажи, тебе не приходило в голову, что по-настоящему счастливым человек бывает только в детстве? А дальше его ждут лишь мучения и страдания?

Первей вздохнул. Тяжёлый какой разговор… Впрочем, когда это ему выпадали лёгкие и непринуждённые беседы?

— И ещё. Ты не задумывался, почему господа попы так не любят магов, колдунов и ведьм? Всё просто. Простой человек должен быть беззащитен пред сильными мира сего — ни один волк не желает, чтобы у овечек были острые клыки и когти. Простолюдинам запрещено носить оружие. Но как быть с теми, чьё оружие всегда при себе, в голове? Очень просто — отобрать вместе с головой. Зачем волкам клыкастые овцы?

Колдун усмехнулся.

— А ведь магия куда лучше топора или меча. Пожалуй, хорошая магия даже лучше арбалета, ведь следов никаких! Покушал человек чего-либо, заболел животом, или горячкой, или чёрт-те чем, и привет. Или ещё лучше — подавился насмерть во время обеда. С кем не бывает? Или и вовсе уснул и не проснулся — на всё воля божья, так ведь? А может, моя?

Евпатий выпрямился.

— Так вот. Я намерен защищать себя и свою дочь вместо бога, которого нет. И сделать её счастливой вместо бога, которого нет.

Рыцарь задумчиво потёр лоб. Надо говорить, однако, иначе лекция пана колдуна затянется до утра.

— Вот что я тебе скажу, Евпатий. Ты, разумеется, можешь не верить в Бога. Ты даже можешь не верить в то, что Земля круглая — форма Земли от твоего неверия не изменится ни на йоту. И насчёт детства ты не совсем прав. Всем нам в детстве выдаётся счастье — выдаётся авансом, просто так, кому больше, кому меньше — но это именно аванс, задаток. А всё остальное счастье человек должен заработать себе сам. И аванс отработать, между прочим.

Колдун покачал головой.

— Красиво говоришь. Как жаль, что это всего лишь красивые слова, красивые и бесполезные.

— Я знаю, ты мне не поверил. И не должен был поверить сразу. Тебе нужно подумать.

— И не поверю. Она лежала в кустах возле тропинки, как использованная ветошь, а они жрали мясо, пили вино и хохотали. И где был твой Бог? Наверное, они и сейчас где-то бродят, творя свои чёрные дела, жрут мясо и вино, и смеются.

Первей задумался. Ай-яй-яй, какой тяжёлый разговор… Что ответить?

«Родная, помогла бы. А то не справлюсь»

«Сейчас, родной»

Рыцарь вздрогнул. Ещё никогда раньше Голос не откликался днём так мгновенно.

«Вот, даю справку. Из тех шестерых…»

Первей поднял глаза на собеседника.

— Возможно, пану Евпатию будет любопытно узнать, что одному из этих подонков выбили глаза, и он околел от голода в придорожной канаве. Второго продали туркам на галеру, и он подох под кнутом надсмотрщика. Третий умер довольно быстро — его обварили кипящей смолой при осаде, и он протянул чуть более суток. Четвёртого колесовали, как разбойника. Пятого зарезали собственные дружки, за деньги. Шестой умер прошлой осенью, умер своей смертью, от грудной жабы, и дальнейшая участь его наиболее ужасна, так как ему придётся заплатить за всё разом.

Колдун вытаращился так, что это было видно даже в темноте.

— Откуда… Откуда тебе это известно?

Первей слабо улыбнулся.

— Мне нечем доказать. Если я скажу тебе, что это мне вот прямо сейчас сообщил мой внутренний Голос, ты будешь смеяться, правда?

Евпатий вдруг резко переместился, и его глаза оказались в полулокте от глаз Первея. Рыцарь не пошевелился, смотрел в пронзительные глаза колдуна спокойно, прямо. Вот интересно, колдун этот тоже так хорошо видит в темноте?

— Ты сказал правду… Нет, невозможно… Погоди… Кто ты?

Первей улыбнулся уже устало.

— Я говорил тебе. Я Исполнитель.

— Исполнитель… так это не сказки… Оксана, доня, иди сюда!

Девушка, похоже, не отходила далеко, играла с конём рыцаря — Гнедко даже потянулся вслед за ней, тихонько фыркая.

— Оксана тут, тятенька.

Колдун встал, взял её за руку, сжав пальцы дочери.

— Я слушаю, Исполнитель. Мы слушаем. Что мы должны сделать?

Первей тоже встал.

— Ты должен вернуть своей дочери разум. Ты сможешь, не сомневайся — ведь ты так хорошо изучил сей предмет, пока препятствовал прозрению своей дочери, насильно удерживая её в детстве. Затем помочь наверстать упущенное. Затем ты должен выдать её замуж за хорошего человека — она сама укажет тебе, за кого. Потом ты должен оберегать её, лечить, нянчить внуков — обеспечить ей настоящее, а не призрачное счастье. Но это не всё. Твоя вина должна быть искуплена. Отныне ты должен извлекать из пучины безумия тех несчастных, которые там оказались — твои познания тебе очень пригодятся в этом деле. Всё.

Евпатий помолчал, раздумывая.

— Позволь спросить. Что мне будет… за тех? Двое лежат в могиле, ещё двое лежат живыми трупами, а один пьёт вчёрную и валяется по канавам, лишившись своего мужского достоинства…

— Не знаю, Евпатий. Я не решаю ничьей судьбы, я лишь исполняю предначертанное, — Первей усмехнулся. — И я даже не знаю, кем предначертанное. Я могу только надеяться. И, если тебе интересно моё личное мнение — то же самое следует делать тебе.

— А она? Что должна делать она?

Первей чуть помедлил.