Покушение в Варшаве - Ольга Игоревна Елисеева

В такие минуты муж особенно любил смотреть на нее. Но сейчас мать видела одна Катя, осторожно массировавшая ей голову щеткой с енотовым ворсом.

– Вот-вот, седой! – Лизавета Андревна схватилась за длинный, выбившийся на лоб волос. – Рви скорее!

«Если все рвать, – подумала Катя, – облысеем».

– Может быть, пора начать чернить? – вслух сказала она. – Ну не совсем, а смешать сажу с ржавчиной, как раз выйдет твой оттенок.

– Отец не любит, – сокрушенно вздохнула дама. Рвать-то больно. Наградил Господь конской гривой. Каждый волос толстый и крепко сидит. Аж слезы из глаз.

– Мало ли чего он не любит! – взвилась Катя. – Пора. Он хоть согласился на просьбу бабушки?

Лизавета Андревна строго взглянула на дочь.

– Согласился. Но почему ты думаешь, что он всюду должен вашей родне?

«Должен», – надулась Катя. Разве не ясно? Так он проявляет заботу по отношению к падчерицам. Она – не Оленка, чтобы всегда во всем вставать на сторону отчима и все ему прощать.

Был случай в прошлом году в Фале[36], куда Бенкендорф приехал к семье ненадолго, после метаний с государем по театру военных действий. Устал, как собака. Расслабился. И в первый же вечер запил. Неделю не просыхал. Аж черный стал. Заперся с саблей и бутылкой вина на чердаке. Поминал нелепо погибшего брата Константина[37]. Растравлял душу. Хриплым голосом пел по-немецки: «Вот свистнула картеча, братишка мой упал». Все боялись к нему войти: сабля все-таки. Зарубит с пьяных глаз.

Прибыла Оленка, дольше других задержавшаяся в Петербурге. Узнала, что творится. Ахнула и без дальних рассуждений пошла на чердак. Мать готова была уцепиться ей за подол – не ходи, страшно. «Уж на что я – казачка, ко всему привычная, – но что-то на этот раз больно лихо!» Не послушалась, только чердачной дверью хлопнула.

Забрала бутылки, саблю отшвырнула ногой. Взяла за руку, увела вниз. Только и сказала:

– Пап, ну ты чего?

И он, как теленок, поплелся за ней, только всхлипывал и всхрапывал: «Костя, Костя, прости меня, дурака! Я уговорил, я, на войну ехать. Я виноват!»

Потом он, конечно, проспался. Повинился перед всеми. Но Катя навсегда запомнила то растерянное, беспомощное выражение, какое было у отчима на лице, когда он спускался по лестнице вслед за Оленкой. Ей бы так! И не по отношению к отцу, а к суженому. Ко всем мужчинам!

«Ремня тебе хорошего, девушка, надо, – думала мать. – Был бы на месте Шурки родной отец, ты бы одни тычки да затрещины получала. Я бы на тебя посмотрела, как ты у него посмела губы копылить!»

Лизавета Андревна всегда в душе оправдывала своего «ирода». И нимало не смущалась придирками родни: де немец-лютеранин, де гулеба, де повезло тебе случайно: он вошел в милость, так ты не будь дура – тяни с него все, что можно, пока не бросил!

Не бросит. Таких не бросают! Один раз пережив навет и чуть не потеряв радость жизни, мадам Бенкендорф относилась к пересудам так, как они того заслуживали: «Не ваше дело!» Ибо сколько ни гуляй, а нужно родное место, теплое гнездо, семья и единственный, готовый прощать человек.

– Взрослая девка, – цыкнула она на дочь. – Скоро замуж. Небось рассчитываешь, что отец тебе хорошую партию сыщет. Так изволь быть полюбезнее. Он нас кормит. Скажи спасибо. Кто для тебя приданое из той же бабушки выбил? А так бы ни в жизнь не дала, я ее ой как знаю.

Катя склонила голову и нацелилась пиками ресниц на паркет. Ее шоколадные очи теперь стреляли в пол.

– Думаешь, я не понимаю, на что ты обиделась? – продолжала мать. – Оленка выходит замуж раньше тебя. А отец разрешил. Так к ней князь Белосельский сам собой посватался. Неужели тянуть? Хорошего жениха можно проворонить.

– Но так не принято! – взвилась Катя. – Вперед должна старшая…

– А ты кого пленила? – возмутилась Лизавета Андревна. – С твоей красотой и приданым возможен самый роскошный жених. Но не с твоим характером.

Катя готова была заплакать. Она едва могла перенести, что пойдет за Оленкой среди подруг. Все станут смотреть и говорить: вот она старшая, а еще в девках.

«Да кому до тебя дело! – хмыкнула мадам Бенкендорф. – На невесту смотрят, не на сестер-подруг, глупая девчонка!»

– Я обещаю, мы с отцом и для тебя пару найдем, – вслух сказала она. – Дай срок. У всех глаза от зависти полопаются.

На лице у Лизаветы Андревны возникло то озабоченное выражение, от которого муж готов был бежать на край света. Опять дело. Дело к нему…

Мадам Бенкендорф решила отложить беседу о Кате до лучших времен. Хватит с Шурки пока и генерала Засекина.

Глава 5. Персидские письма

Петербург. Начало апреля

Тот явился на другой день, как условлено. С целой папкой аттестатов и похвальных листов сына. Готовый упирать на успеваемость и желание парня корпеть над языками.

– Почему не в Министерство иностранных дел? – осведомился Александр Христофорович. Он принимал в кабинете и быстро просматривал документы, которые подавал ему на подпись изящный щеголеватый адъютант. – Так п-почему не министерство Нессельроде?[38] – Александр Христофорович поднял на посетителя бледно-голубые глаза и разом все понял. Засекин-младший, может быть, и пошел бы по министерской стезе. Но для его родителя, генерала, отдать сына, уже готового офицера, штатским, в недра чиновничьей канцелярии – выше сил. Это такое унижение для дворянина, какого и снести нельзя!

Бенкендорф хотел сказать, что понимает и даже в глубине души разделяет подобную логику: кто раз надел мундир, забудь о фраке. Но, на беду, погода сегодня менялась. Ветра. Рваное небо. Голову сплющивало. Контузия напоминала о себе. А значит, кроме головной боли будет и заикание.

– Д-давайте с-с-сюда. – Бенкендорф было протянул руку к принесенной просителем папке.

Но тот вдруг побагровел, усы у него встали едва не горизонтально, глубоко посаженные глаза засверкали.

– Ч-чего вы д-дразнитесь?! – вскричал генерал. – Р-раз я п-п-пришел х-х-х… хода-т-тайствовать…

Бенкендорф подивился, какое собеседнику далось длинное слово!

– …т-так можно и-и-издеваться?

И в мыслях не было. Какой вспыльчивый!

Засекин с искренним оскорблением захлопнул папку и поднялся, намереваясь идти.

– Ч-честь имею.

Застывший у стола адъютант вытаращил глаза. Он впервые видел, чтобы кто-то едва не кричал на его шефа.

Александр Христофорович спохватился первым. Оторвал от листка угол и карандашом написал: «Лейпциг». Догнал рассерженного просителя у двери и сунул прямо в нос.

Засекин прочел и аж обмяк.

– А вас где? – выдавил Бенкендорф.

– М-мало… М-м-мало…

«Ярославец». Они вернулись к столу. Александр Христофорович указал на бумагу и дал перо. Потом забрал папку с аттестатами и начал их внимательно просматривать, пока генерал, пыхтя, сочинял прошение.

– Но в-вы должны з-знать, – предупредил Бенкендорф. – Офицеры К-корпуса жандармов могут быть п-посланы на самые опасные п-предприятия. В-ведь вы и в-ваша супруга с-сознаете это? Я не могу н-нести ответственность за безопасность д-детей.

Он хотел сказать: «наших детей», вспомнив о Жорже, но посчитал это неуместным.

– М-мой сын с-солдат, – кивнул Засекин. – Я лишь хотел для него возможности п-продвижения.

«И достойного жалованья», – закончил Александр Христофорович.

– Ф-фа-арси? – Его глаза вдруг уткнулись в графу о дополнительно изученных кадетами языках. – Самостоятельно. И каковы успехи?

– О-о-отменно, – выдавил отец. – Так г-говорят. Я-то сам не з-з-знаток.

«Вот и проверим», – кивнул своим мыслям Бенкендорф.

– П-пусть явится з-завтра сюда, захватив с-словари и тетради