Ноль часов - Михаил Веллер

— Я — командир крейсера «Аврора» капитан первого ранга Ольховский, — лязгнув челюстью, доложил он так, как докладывают зарвавшимся адъютантам перед начальственной дверью. — И речь о моих винтах! Винтах крейсера, — уточнил он, делая поправку на сухопутную тупость и готовый к ярости при возможном гоготанье. — И вопрос отлагательства не терпит. Не доложите кому надо — выйду на встречу иначе, но тогда ответственность будет на вас.

Подобно всем подчиненным, бандиты тоже не хотят брать на себя ответственность перед начальством.

После минутной отлучки борец проводил его ко входу в зал (мгновенно обыскав легкими касаниями) и кивнул в глубину:

— Второй столик, у стены.

За бутылкой «Абсолюта» и салатницей с миногами сидели двое очень приличного вида мужчин под сорок. Носатый был поджар и подтянут, как стайер, хлопковая синяя курточка свободно висела на нем. Второй был мордаст, густоволос и напоминал певца Расторгуева, этот был в темно-оливковом двубортном костюме и табачном галстуке в тон.

— Присаживайтесь, — пригласил носатый и по-хорошему улыбнулся. — Расскажите, что у вас. Только представьтесь, пожалуйста.

Он мельком взглянул в удостоверение Ольховского и кивнул соседу.

— Господа, — сказал Ольховский. — Я знаю, что вы серьезные люди. Дело такое. Городу и флоту нужно ваше понимание.

Носатый стайер улыбнулся еще раз, и его лицо собралось в тонкие морщинки, став веселым и умным. Он сделался похож на спортивного такого доктора физико-математических наук, и Ольховский бы немало удивился, узнав, что он и писал докторскую, когда новая эпоха запела новые песни и призвала его к новым подвигам.

— Рюмку выпьете? — спросил мордастый, и Ольховский оценил аптечную дозировку интонаций: можно было с равной легкостью согласиться или отказаться, это был акт вежливости, который ничего не менял в отношениях, ничего не приближая, как отказ выпить ничего бы не отдалил.

— Спасибо, — отвечал он в утвердительном смысле.

Чоканье не производилось.

Ольховский закусил не раньше, чем было предложено, и кратко изложил суть, ни словом не упомянув разговор с лысым замом.

— Кто конкретно вам мог бы помочь?

— Адмиралтейский завод.

Миг совещания его собеседников был незаметен, если был вообще.

— Ну, это такая мелочь, — прокомментировал мордастый, и в голосе его Ольховский попытался уловить не то сочувствие, не то укоризну.

— Делайте спокойно ваш ремонт, — сказал математик.

От второй рюмки Ольховский отказался, показывая, что ценит чужое время и правильно понимает гостеприимность жеста. Он поблагодарил и коротко попрощался.

— Желаю успеха, — проводил его фразой математик.

Мордастый уже смотрел мимо.

Не взглянула на него и секьюрити.

Он неторопливо и деловито двинулся в сторону автобусной остановки, всем видом показывая и даже играя перед самим собой, что идет пешком не потому, что у него нет машины вроде оставшихся за спиной у гостиницы, а потому что неограничен в любых своих действиях и предпочитает прогуливаться пешком. Отойдя на хорошее расстояние, он сказал: — Ну, твою же мать!.. — покрутил головой и сплюнул.

10

Как по мере роста знания открывается до бесконечности смежная область еще не знаемого — так с ходом корабельных работ вырастал до нереального объем всего того, что требовалось сделать. Мознаим впал в коматозное состояние.

— Хочешь увидеть лицо Сизифа, оглушенного своим камнем? — шепнул Беспятых доктору за четырехчасовым чаем в кают-компании.

Мознаим очнулся оттого, что горечь жизни стала нестерпимой и достигла чисто физического ощущения. Он допил чай и прислушался к желудку. Желудок ответил конвульсивной попыткой вывернуть себя через пищевод. В стакане были размешаны две ложки соли: Акела промахнулся.

— Не горько, Виталий Николаевич? — посочувствовал Беспятых.

— Это вы для очищения организма? — поинтересовался доктор.

Кают-компания захохотала. Мознаим обиделся и вышел. Взбалтывание при ходьбе послужило катализатором реакции, он впрыгнул в гальюн и хлынул верхом и низом, как если бы проглотил огнетушитель. Организм действительно очистился: голова стала ясной. Это была ясность смертного приговора.

Этот приговор он попытался опротестовать у командира.

— Нужна хотя бы одна кормовая пародинамомашина, — рыдал он. А где я возьму новые паропроводы для высокого давления? Их из водопроводных труб не сваришь!

Музыкальное ухо могло обнаружить в его плаче мелодическую полифонию, он был построен подобно симфонии в четырех частях, и тональность всех четырех была исключительно ре-минор. Менялись лишь скорость и сила от форте до пианиссимо. Бессердечно развлекшись, Ольховский прервал эту филармонию практическим вопросом:

— Сколько тебе надо?

— Чего? — остановил Мознаим пиление безумного смычка.

— Людей и денег.

— Это работа для дока! Для судоремонтного завода!

В дверь вежливо постучали.

— Кто еще? — заорал Ольховский.

И вошли именно те, кем он только что интересовался: люди и деньги. Первые были представлены старпомом и старшиной второй статьи Бубновым, и хотя невысокий старпом пихал его рукой в загривок чуть даже снизу, впечатление от композиции возникало, как если бы кошка тащила в зубах за шиворот поджавшего лапки котенка. Деньги же содержались в фанерном ящике со знакомой нам надписью «На реставрацию музея крейсера “Аврора”», каковой ящик был извлечен из пакета, загадочно улыбающегося лицом Моны Лизы и сердечно извиняющегося «Sorry, Leonardo».

— Сори, понимаешь?! — спросил Колчак, вытряхивая на стол веер бумажек и ручей рублевых монет.

Вид денег был в принципе приятен, но их мелкость выглядела оскорбительной. Ольховский потребовал объяснений.

— Еду мимо метро, — задыхался от негодования Колчак. — Смотрю — кто! Стоит! Этот сучонок сшибал деньги у метро! Можете почитать, под каким соусом! А от самого разит! Нет, это ж надо додуматься!..

— Товарищ командир, разрешите обратиться! — отчаянно воззвал Шурка, проклиная свое невезение: он действительно врезал в разливе двести под бутерброд, давно сделав наблюдение, что под выпивкой время летит быстрее и тем самым процесс заработка субъективно ускоряется.

— Не команда революционного крейсера, а жулье-с! Побирухи!

— Боже! — обратился Ольховский, стремясь излить в одной фразе все, чем мучила его окружающая действительность: — Когда матросы столичного гарнизона начинают просить милостыню на панели — державу уже ничто не спасет!

— Спас-сет! — пообещал Колчак.

— Спасет! — стремительно возразил Шурка. — Это не милостыня!

— Лепта, подаяние, улов, хабар! — выстрелил очередь синонимов Колчак.

— Это сбор средств! — объявил Шурка, поддавая вибрирующих модуляций, по смыслу соответствующих разрыванию тельняшки на груди. — Как бывало — подписка населения на новый истребитель! или… броненосец!

— О, где бы взять приличного истребителя на вас на всех!..

Но по дороге от метро Шурка успел продумать линию защиты. От страха выдумка дозрела до правды.

— Это же для «Авроры»! За кого вы меня принимаете! Нам же нужны деньги! ремонтные работы! хозспособом! ударники для пушек!

— Дисбат!!!

— Ударники для орудий! где взять! а еще снаряды! элеваторы!

— Ударник коммунистического труда! В зад и в глотку! В дисбат!!! Какие еще на хрен ударники?! попрошайка, хам… мошенник!

Шурка прибег к бессмертной системе Станиславского: умер от оскорбления.

— Расстреливайте, — сказал он. — Я пошел для корабля на это, что, не унижение?., и вы после этого…

— Одну минуту, — подал голос забытый на диванчике Мознаим. — Ты хочешь сказать, что ударник бакового орудия — твоя работа, что ли?

— А чья еще?

Произошло молчание. Ольховский осознавал столь простое объяснение чуда, беспокоившего его, но и вдохновлявшего, и не мог так сразу смириться. Мознаим соображал, не воспользоваться ли подходящей обстановкой к своей пользе и раскрыть происхождение мазута, но решил пока воздержаться. Колчак же детально вообразил последующие действия реставратора, учитывая его реплику о снарядах, и пожелтел. По направлению и углу возвышения ствола бакового орудия снаряду полагалось вмазать куда-нибудь по Московскому вокзалу и площади Восстания — и символика тут ни при чем, голая баллистика.

— Почему не доложил? — трибунальским голосом просвистел он. — Почему самодеятельность?..

— Стеснялся… — бессмысленно ляпнул Шурка.

— Чего стеснялся?!

— Хотел проверить…

— Что?! Что проверить, кретин?! Уебище, ты же дебил!

— Думал, сюрприз…

Ольховский истерически рассмеялся.

— О Господи, — вытер он слезы. — Списать тебя, что ли…

— Товарищ капитан первого ранга! Не надо!

— А пил зачем, болван? Братался с народом?