Крест. Иван II Красный. Том 2 - Ольга Гладышева

   — Как бы обоз наш не грабанули, — обеспокоился Иван Акинфыч. — Вернёмся назад, не станем гнаться за ними.

   — На кой они нам, — согласился Иван Иванович.

Литовцы прошли вдоль противоположного берега реки. Возле перекинутого вчера моста остановились, потоптались в размышлении, но преодолели искушение и, выпустив с досады несколько стрел, продолжили бегство.

   — Как они прыснули от нас! — радовался Чиж, получивший первое боевое крещение столь победно и бескровно.

Возбуждение после счастливо минувшей опасности овладело и бывалыми дружинниками. Возвращались, не погоняя лошадей, шагом, шумно обсуждали произошедшее, изгалялись над трусливо бежавшим супротивником.

   — Так прыснули, что забыли, зачем у них в руках мечи и копья!

Ехавший первым дружинник вдруг остановил лошадь, соскочил на землю. Напиравшие сзади недоумевали:

   — Зачем встали?

   — Что произошло?

Чиж с седла увидел, что брат его лежит опрокинувшись навзничь, рядом с ним валялись укладной нож и дудка, вырезанная из тростника.

   — Сыночку дудочку изделал, — произнёс Чиж, ещё не осознавший произошедшего.

Дружинники, спешившиеся первыми, перевернули Щегла — у того меж лопаток торчала металлическая перёная стрела.

   — Не вынимай, лекаря зови! — велел Хвост.

Латинский лекарь, поселившийся в Москве ещё при Иване Калите, не раз ходил на рать, видел много смертей, но многих же удалось ему выпользовать. Он пришёл со своей скрыней, в которой были у него хитроумные щипчики, мази, снадобья, перевязочные тряпицы. Стрелу высвободили осторожно, Щегол не ворохнулся, не застонал.

   — Только нежидь течёт, одна сукровица, — произнёс лекарь.

   — Ну и что? — простонал Чиж.

   — Кровь внутрь вся пролилась. Ни мне, ни священнику делать уж нечего... Без исповеди и причастия ушёл.

   — Значит, не просто так стреляли, — понял Вельяминов. — Целился недолго, а попал метко.

   — Надо их догнать! — рванулся Хвост, его поддержал и Иван Иванович:

   — Да, а то они нам покоя не дадут, могут и обоз внезапно отбить от отчаяния. Давай-ка, Алексей Петрович, скачи со своим полком в погоню.

Щегол лежал на боку, припав головой к земле, рыжеватые волосы его были одного цвета с пожухлой, мёртвой травой. Утренний туман поднимался с земли, обволакивал его безжизненное тело и держался какое-то время над ним лёгким облачком.

   — Рассталась душа с телом, — деловито сказал лекарь.

Ему никто не отозвался. Хрупка жизнь человека, таинственна его судьба, и никто знать не может, в какой час будет он востребован.

Хотели похоронить Щегла на берегу Мологи, уже и крест вырубили, но Чиж умолил Ивана Ивановича разрешить ему отвезти тело брата домой.

Алексей Петрович вернулся из погони, одержав полную победу над потрёпанным литовским отрядом: часть его он перебил, несколько человек бежали, двенадцать сдались в плен. Посоветовавшись, решили отправить пленников с охраной в Москву, вместе в ними Чиж повёз на телеге завёрнутое в холстину тело своего близнеца-брата.

4

К Новгороду подъезжали в полдень.

   — Нагрянем, а все спят, — предположил Вельяминов и широко, с потяготой зевнул.

Никто не возразил ему, каждый вспомнил, что Москва в этот час погружается в сон, каждого клонило ко сну после долгой утомительной езды, но никто не выказал этого, подавляя в себе сладкую зевоту.

А как подъехали на две версты, все враз взбодрились, услышав размеренные удары колокола. Чем ближе к городу, тем слитнее становился медноволновый гул, тем яснее, что не благовест это, а вечевой сполох.

Возле монастыря, обнесённого крутыми валами и городьбой со стрельницами, воинство остановилось. Прислушались — да, на Ярославовой звоннице бухает стопудовый вечевик.

   — Иван Акинфыч! Василий Васильевич! Стройте дружины конно по пять в ряд, ждите нас здесь, у окольного города, а мы с Алексеем Петровичем домчимся до владыки и посадника, решим, что и как, — велел Иван Иванович.

Но доскакать они смогли лишь до въездных ворот, а дальше ехать верхом стало невозможно из-за непреодолимого многолюдья. Отдали лошадей слугам, а сами в сопровождении шести детей боярских решили пробиваться пешком. Но и это сделать оказалось непросто. На Торговую площадь ещё пробились, а дальше людская бурлящая толпа делалась ещё плотнее. Сплошная толчея, перед глазами шубы, зипуны, телогреи, а над бородатыми лицами сплошь высокие колпаки, по которым можно признать новгородца, где бы он ни находился, — у простолюдинов суконные без оторочки, у знатных с куньей или беличьей отделкой.

   — Дорогу князю! — старался перекричать всех Хвост.

Иные не слышали его в невообразимом гуле людских голосов, иные различали слова, да не осмысливали их. Если кто и оглядывался на Алексея Петровича, то без надлежащего почтения и страха. Ну да, видно, что князь — корзно малинового бархата с золотой пряжкой, малиновые же с узорами сапоги, золотой пояс, круглая княжеская шапка с малиновым верхом, да, князь как князь, но и мы, граждане Господина Великого Новгорода, не падаем ни перед кем в грязь!

   — У нас тут вече, все равны!

Даже трудно понять, по какому случаю сошлись новгородцы на сходку, о чём совещание. С трудом догадались лишь по отдельным выкрикам и обрывкам разговоров, что судят какого-то преступника — то ли переветника, то ли головника:

   — Ишь какой чепкий!

   — И поцто пристал?

   — Да-а? А цто же Ольгерд-от?

   — Ольгерд-от?.. Да цево про него баяти!

   — Ага, ишь чарь литовский!

   — Да и Дворянеч наш тоже туды же.

Толпа бурлила, кипела, что пшено в котле. Алексей Петрович умело использовал возникавшие в толчее попутные течения, протискивал вперёд двоих кметей и увлекал за собой князя и прикрывавших его отроков.

Пробились наконец через Торговую площадь, загромождённую лавками и амбарами, оказались рядом с княжьим двором, где и вершилось вече. Народу тут было ещё больше, а выкрики отрывистей и жёстче:

   — Пёс и есть пёс!

   — Судить его!

   — В Волхов, с моста!

   — Туды и след псу смердящему!

Иван Иванович тянул шею, стараясь через мельтешащие перед глазами разноцветные колпаки рассмотреть тех, кто стоял на степени[7]. Узнал по посадничей золотой гривне на груди Фёдора Даниловича, московского наместника князя Якова Святославича, оставленного здесь Семёном. Но ни на верхнем вечевом помосте, ни на тех степенях, где располагались владычные бояре, купцы и старые посадники, не видно тысяцкого Авраама и, что больше всего обескураживало, владыки Василия.

Вдруг, словно прорвавшим запруду течением, всех понесло к каменной башне перед Великим мостом. Даже и Алексей Хвост не мог уж управлять своим продвижением. Часть толпы узеньким потоком втягивалась в каменный проем, основная же людская масса, разделённая надвое, растекалась по берегу вдоль реки перед невысокой каменной оградой.

Солнце клонилось к закату. Огромное, ярко-багровое, оно замерло над тяжёлыми шеломами Святой Софии. Солнечный свет падал на тёмную неспокойную воду Волхова и, дробно отражаясь в его волнах, слепил тех, кто оказался справа от въездной башни. Иван Иванович прикрыл глаза козырьком ладони, пытаясь понять, что творится на мосту.

   — Сцас бросят на поток, в Волхов, — сказал кто-то стоявший сзади. Иван Иванович не оглянулся, продолжал напряжённо вглядываться.

Через мостовой облокотник высотой в пояс взлетел, раскидывая в воздухе руки и ноги, человек. Видно, он сопротивлялся тем, кто его сбрасывал: один красный сафьяновый сапог свалился у него с ноги и повис на одной из клетей — опущенных в воду срубах с камнями, — а меховой колпак с ярко-красной тульёй, напротив, подскочил вверх.

   — Нет! Нет!! Нет!!! — Истошный крик казнимого разлетелся по всей округе над враз онемевшими вечевиками-новгородцами, собравшимися и здесь, на Торговой стороне, и на противоположном берегу, Софийском.

Тёмная вода Волхова возмущённо брызнула тысячью солнечных брызг и сомкнулась над упавшим в неё человеком. Ярко-красный колпак завертелся на воде. Все взгляды были обращены на него, все ждали, что приговор веча ещё, может быть, не исполнился до конца, что мучения осуждённого не окончились, но он не вынырнул ни разу.

Народ стал исчезать с площади бесшумно и незаметно, растекаться по всем пяти мощённым кругляком и тесовинами улицам от Детинца прочь — на Словну, на Неревский и Людин концы, на концы Плотников, Чудинцев, Гончаров.