Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур

Старый эмир с большим трудом держался в седле. Рана в боку снова открылась, и из нее не переставая сочилась кровь. Лицо Салида стало мертвенно-бледным, меч давно выпал из ослабевшей руки, а тело дрожало от напряжения и большой потери крови. Но еще больше он страдал от безнадежности и усталости, особенно при виде погибающих на его глазах младших сыновей. Он пристально следил за ними во время боя, по сейчас потерял из виду. Скорее всего они умирали под копытами обезумевших верблюдов. Его старший сын Руфаар сидел сзади и крепко удерживал отца в седле, обхватив обеими руками.

Якуб увидел образовавшуюся в рядах дервишей брешь и ринулся туда, бросив Пенроду:

– Мне нужно заняться личными делами, эфенди.

Но капитан и Перси Степлтон были настолько заняты противоборством с тремя безумными дервишами, что не услышали его.

Сначала Якуб бежал за верблюдом Салида, потом изловчился, выхватил широкий меч из рук какого-то мертвого араба и в прыжке отсек правую заднюю ногу животного. Верблюд истошно заревел, но продолжал бежать на трех ногах. Якуб сделал еще один выпад и подрубил его левую ногу. Верблюд рухнул на землю, сбрасывая своих седоков. Руфаар продолжал обнимать старика обеими руками, чтобы смягчить удар, и они упали прямо под ноги разъяренного Якуба.

Подняв голову, Руфаар сразу узнал своего кровного врага.

– Якуб бен Аффар! – удивленно воскликнул он, приходя в ярость, но защитить себя уже не мог.

– Настал час расплаты! – прошипел Якуб и резким движением воткнул меч ему в грудь по самую рукоятку. Затем выхватил из ножен свой длинный кинжал, отвел голову старика назад за седую бороду и полоснул по шее, распоров ее от уха до уха. Струя алой крови брызнула из раны, но Якуб даже не шевельнулся, наслаждаясь этой жестокой сценой. – Она отомщена, – прошептал он, вытирая со лба кровь. Якуб не произнес имя своей сестры, считая ее распутницей, из-за которой пострадало так много хороших людей. Он отпустил голову Салида, и старик плюхнулся лицом в лужу крови. Оставив его лежать рядом с сыном, он побежал к Пенроду.

К этому моменту брешь в рядах британских войск плотно сомкнулась, оставив в западне значительную часть дервишей, словно пасть огромного морского чудовища, проглотившего косяк мелких рыбешек. Обреченные воины ислама не просили пощады. Смерть в бою была для них пропуском в вечную жизнь, и они не только не боялись ее, но и мечтали о подобном конце. Солдаты Стюарта прекрасно знали, что эти люди не сдадутся на милость победителя, сражаясь до последнего, как ядовитая змея с переломанной спиной, и поэтому действовали быстро и решительно, безустанно работая штыками и саблями, окружая и добивая каждого дервиша. Это была опасная работа, поскольку кочевники сражались, пока хватало сил, не уповая на милосердие врага. Кровавое побоище продолжалось несколько часов и только под вечер стало понемногу стихать, то и дело вспыхивая отдельными очагами сопротивления – раненые дервиши поднимались и продолжали отчаянно сопротивляться, невзирая на увечья.

Генерал Стюарт потерял еще полдюжины солдат, прежде чем отдал приказ готовиться к походу. Семьдесят четырех убитых и девяносто четырех раненых забрали с собой солдаты и устало направились в сторону старой пальмовой рощи на другом конце равнины, за которой начинались колодцы Абу-Клеа.

Среди пальм они соорудили ограду из колючих кустарников, наспех вырыли неглубокую братскую могилу и похоронили павших соотечественников, уложив их в ряд на песчаной земле. Только поздно вечером Пенрод отыскал Гардинга в походном лазарете.

– Я пришел, чтобы вернуть вам саблю, сэр, – почтительно склонил он голову и протянул ему прекрасный клинок.

– Благодарю вас, Баллантайн, – ответил тот слабым голосом. – Это подарок моей жены. – Его лицо было бледным, как восковая свеча. Солдаты перенесли носилки поближе к огню, поскольку его знобило и он все время жаловался на холод. Гардинг приподнял голову и прикоснулся пальцами к острому лезвию, словно прощаясь. – Сомневаюсь, что эта сабля мне когда-нибудь пригодится. Оставьте ее себе и используйте по назначению, как вы делали это сегодня.

– Я не могу принять ее, сэр, – смутился Пенрод. – Вы прошагаете с ней до самого Хартума.

Гардинг лишь улыбнулся в ответ на бодрые заверения Пенрода и опустил голову на носилки.

– Думаю, мне не суждено туда добраться, – пробормотал он и не ошибся – умер еще до наступления ночи.

Остальные солдаты и офицеры были слишком измотаны, чтобы продолжать путь. Генерал Стюарт понимал, что его давно уже ждут в осажденном Хартуме, но не мог заставить вверенные ему войска продолжать путь по безводной пустыне после столь тяжелого боя с превосходящими силами противника. Он дал им возможность отдыхать всю ночь и добрую половину следующего дня. Солдаты отсыпались до обеда, скрываясь от палящего солнца под тенью раскидистых пальм возле источников прохладной воды. Правда, она здесь была затхлой и соленой, как в море, но люди тщательно кипятили ее и сдабривали черным чаем и последними запасами сахара.

В самое жаркое время полудня генерал Стюарт решил, что больше ждать нельзя, и отдал приказ готовиться к походу. Раненых усадили на верблюдов и по первому же сигналу трубы тронулись в путь по выжженной земле. Войска двигались маршем остаток дня и всю ночь, преодолев до наступления рассвета более двадцати трех миль. После этого сделали привал, поскольку продвигаться дальше не представлялось возможности. Солдаты и животные были истощены до предела и просто валились с ног, в бурдюках осталось лишь по чашке воды на каждого человека, а верблюды отказывались повиноваться, хотя уже чувствовали близость реки. Да и раненые нуждались в отдыхе и лечении. Стюарт понимал, что может потерять большую их часть еще до того, как доберется до воды. Он отправил посыльного за Пенродом.

– Баллантайн, мне снова понадобилось ваше знание местности. Сколько еще идти до реки?

– Мы очень близко от нее, сэр, – спокойно ответил капитан. – Около четырех миль. Вы увидите ее за следующим хребтом.

– Четыре мили, – задумчиво протянул Стюарт и посмотрел на измученных солдат. В таких условиях четыре мили могут значить больше, чем сто. Он хотел было снова обратиться к Пенроду, но тот неожиданно прервал его:

– Посмотрите вперед, сэр.

На небольшой возвышенности, отделявшей их от реки, появилась группа дервишей человек в пятьдесят. Офицеры потянулись к своим подзорным трубам и вперились в горизонт. Пенрод сразу же узнал знамя Османа Аталана и его высокую стройную фигуру в зеленом тюрбане и на кремовой лошади.

– Там их не слишком много, – неуверенно заметил сэр Чарлз Уилсон, второй по чину офицер после генерала Стюарта. – Мы отбросим их без особого труда. Не думаю, что они осмелятся напасть на нас после такого урока.

Пенрод хотел было возразить ему, но передумал. Он-то знал, что Осман Аталан – опытный воин и хитрый тактик. Именно поэтому эмир вывел свои войска с поля боя, почувствовав, что битва уже проиграна. А весь следующий день его разведчики тенью скользили за британским корпусом, выжидая удачный момент для нанесения мощного удара по уставшим и обессиленным войскам противника. Однако Пенрод подавил желание напомнить об этом.

– Вы что-то хотели сказать, Баллантайн? – спросил Стюарт, не опуская подзорную трубу, но чувствуя реакцию капитана.

– На лошади кремовой масти сидит сам Осман Аталан, – спокойно заметил Пенрод. – Полагаю, это лишь малая часть его огромной кавалерии. Он предпочел своевременно ретироваться с поля боя возле Абу-Клеа, и его дивизии в хорошем состоянии.

– Вероятно, вы правы, – согласился с ним Стюарт.

– А справа поднимается пыль, – продолжал Пенрод, и офицеры мгновенно повернулись в указанном направлении, где на горизонте появилась еще одна группа дервишей численностью в несколько сотен человек. И почти одновременно с другой стороны хребта показался новый отряд всадников. Вскоре вокруг эмира сформировалась целая армия в несколько тысяч воинов. Их плотные ряды сомкнулись как раз в том месте, которое следовало пройти, чтобы добраться до Нила.