Моя последняя любовь. Философия искушения - Джакомо Казанова

вышел, весь красный от унижения. Отвергнутый высокопоставленными особами, ограбленный жуликами, не имея возможности ни оправдаться перед первыми, ни защититься от вторых – вот в какое положение низвергнула меня судьба! Оскорбления, грабеж, угроза убийства, полное равнодушие, и ни одного слова сочувствия! Даже не у кого было требовать сатисфакции!

Один г-н де Витцтум не оставлял меня. Он сам приехал сказать мне, что губернатор на аудиенции у императрицы убедил ее в правильности своего решения.

– Я даже не знаю, как повторить вам все его обвинения.

– Умоляю, расскажите!

– Во-первых, вы занимались фараоном, играли краплеными картами, и поэтому вашим кошельком завладели с полным основанием.

– А доказательства, великий Боже, доказательства?

– Губернатор показал ваш кошелек и карты. Императрица сделала вид, что поверила, ведь если счесть вас правым, пришлось бы отрешить графа от должности, а неизвестно, кто согласился бы занять его место. К тому же, за этого Шротембаха держатся – он довольно ловко выуживает мошенников.

Г-н де Витцтум просил меня от имени князя Кауница забыть о своих двухстах дукатах и закончил следующими словами:

– Самое разумное – оставить это дело и уехать из столицы.

– Нет, я никуда не поеду. Понятно, что императрица хотела бы по политическим причинам заглушить публичный скандал. Но что может вынудить к этому меня? Терять мне уже нечего, я и так лишился всего – денег, уважения, чести.

Тем не менее один случай, о котором много говорили тогда в Вене, сильно поколебал мою решительность. За несколько дней до моего приезда в столицу, туда прибыла некая девица благородного происхождения из фамилии де Салис, которую сопровождал всего один слуга. Губернатор послал ей приказание покинуть город в течение двух дней, но эта дама ответствовала ему моими же словами: «Я уеду из Вены, только когда мне надоест жить здесь». Через два дня ее заточили в монастырь, и, несмотря на сочувствие всего общества, она оставалась в тюрьме. Ее приезжал навестить даже молодой император.

Подобно Регулу, сия юная особа чувствовала себя свободной и в стенах темницы благодаря своей чистой совести. Не будучи столь же невинным, но, во всяком случае, и не более виноватым, я все-таки не находил в себе мужества предпочесть свободе тюремные стены.

И вот я решился уехать в Аугсбург, поклявшись показать перед лицом целого света все притеснения, коим меня подвергали в столице Австрии, и собственными руками повесить Порчини, где бы он мне ни встретился. Я дал эти две клятвы на Евангелии, но, должен признаться, не сдержал ни одной из них. О, слабость человеческого сердца!

Перед отъездом в виде прощального жеста я послал письмо с проклятиями подлому губернатору. Комнату свою я оставил Кампиони, а сам воспользовался экипажем г-на Мощинского, который помог мне в моем бедственном положении. Что касается Кампиони, он, как всегда, сидел без гроша и при всем желании не мог ничего сделать для меня. Обращаться же к г-ну Витцтуму мне было просто стыдно. Поэтому сразу по прибытии в Мюнхен я поспешил к графу Гаэтану Завойскому, которому оказывал в прошлом денежное вспомоществование. Выслушав мой рассказ, он предложил мне двадцать пять луидоров, что составляло около трети его долга. Впрочем, не знаю, было ли у меня намерение получить отданное когда-то в Венеции, но поелику сам я не считал эти деньги долгом, то с благодарностью принял его даяние. Кроме того, он написал мне рекомендательное письмо к графу Максимилиану Ламбергу, шталмейстеру князя-епископа Аугсбургского. К началу поста в сей город приехал и Кампиони, и в течение месяца мы вели там довольно-таки веселую жизнь. В Аугсбурге никто не знал о моих недавних неурядицах, по крайней мере, никто не говорил о них, даже сам граф Ламберг, который из корреспонденции с различными особами немецких дворов должен был получать известия о всяких происшествиях.

Приключения в Кельне, Спа и Париже

1767 год

Читатель напрасно ожидал бы длинного рассказа о моих прогулках в Аугсбурге, Луисбурге и Майнце – добрых германских городах, где я жил в совершенном спокойствии без излишних развлечений. Немецкие города, я имею в виду второстепенные, являют собой обители невинности и мира: патриархальность нравов, простота и однообразие жизни, никаких волнений и шумного веселья. Здесь утихает чувственность, уступая место одному лишь чревоугодию. Мне уже не терпится рассказать о своем посещении вод Спа, но сначала опишу события, удержавшие меня на несколько дней в Кельне. Там я снова повстречал супругу бургомистра, ту самую прелестную особу, которая семь лет назад составляла мое счастие в течение, если не ошибаюсь, пятнадцати дней. Я нашел ее аппетитнее, чем раньше, и предложил возобновить наше знакомство. Она согласилась на свидание. Я летел на крыльях Амура, но какая перемена! Вместо радостной встречи, на которую можно было надеяться, прелестница обратилась ко мне с крайней холодностью. Я отнес сие на счет ее стыдливости и решил ускорить развязку. Меня сразу же оттолкнули с неудовольствием и сказали:

– Сударь, если я и приняла вас, то лишь для того, чтобы просить о прекращении ваших домогательств. Я хочу предать прошлое полному забвению.

– Часто хочешь одно, а делаешь другое.

– Я была слишком несчастна после вашего отъезда и не желаю второй раз оказаться жертвой тех же горестей.

– Значит, вы не любите меня более?

– Я не должна спрашивать себя об этом. Вы человек чести, не так ли? Поэтому надеюсь, что между нами все кончено.

Я пытался противопоставить решительные возражения этим рассуждениям излишне щепетильной женщины, но совершенно безуспешно. Через четверть часа усилий я с проклятиями оставил ее, измученный напряжением и весь мокрый от пота. Впоследствии мне стало известно, что она впала в набожность.

Однако еще одно дело требовало моего присутствия в Кельне: еще в Дрездене я прочел в «Кельнской газете» сообщение, касавшееся моей особы:

«Авантюрист Казанова, которого потеряли из виду в Варшаве, неожиданно приехал туда на этих днях. Однако о нем стали известны столь скандальные подробности, что король вообще запретил ему являться ко двору».

Эти сведения нуждались в поправке, и я почел своим долгом произвести ее. В день отъезда, отправив вперед свою карету вместе со слугой, которому было приказано дожидаться меня у городских ворот, я вооружился пистолетом и палкой и пошел к редактору по имени Жакэ. Мне пришлось подняться на четвертый этаж в жалкую контору, и я увидел перед собой человека лег сорока, невероятно толстого. Он пачкал бумагу чернилами. Это был г-н Жакэ.

– Перед вами авантюрист Казанова, понятно вам? – обратился я к нему.

Он молча посмотрел на