Остроги. Трилогия (СИ) - Александр Шакилов

Он отошел от кресла на пару шагов. Было ощущение, что о чем-то важном он забыл. Надо вспомнить. Отодвинуть Маришу, которая липнет как муха, и вспомнить. Взгляд упал на обнаженные ноги отца, на бедра, спустился к голеням, закрепленным кожаными ремнями. Вот было бы «здорово», если б Дан начал поднимать отца с кресла и сломал бы ему при этом кости…

С ремнями он справился секунды за три.

Рывок – отец весил изрядно, то есть килограммов на двадцать больше, чем Данила рассчитывал, и на столько же больше, чем мог поднять. И все же он выдернул батю из кресла. Вместе они повалились на пол, Дан снизу, батя сверху. Тотчас к Дану ринулись Ашот и Мариша, помогли переложить отца. Краем глаза Дан заметил, что Гурбан стоит в стороне, скрестив руки на груди и хмурясь.

– Батя, ты чего? – Оттолкнув Маришу – та шлепнулась на задницу, а нефиг хватать за руки, – Данила склонился над отцом. – Это, ты перестань. Ты чего, очнись. Нужно еще столько сделать: спасти Москву, модернизировать и заново собрать Излучатель, чтобы очистить Землю от слизней! Слышишь, батя, столько еще дел у тебя! Ты ж дела свои не закончил, понимаешь?! За тебя ведь никто не сделает, ясно тебе?! Ну, чего ты молчишь?!

Алая струйка, вытекающая из уголка рта отца, завораживала. Дан пытался отвести от нее взгляд, но тут же натыкался на пустые, больше ничего не выражающие глаза Павла Сташева – и уж лучше, поверьте, смотреть на кровь.

Его кровь.

На его лице.

– Да хрен с ними, с делами этими, с очисткой Земли, со слизнями. Нет, честно, хрен с ними. Просто, батя, ты мне очень нужен…

Искусственное дыхание. Надо сделать искусственное дыхание! Дан дышал в рот отцу и массировал грудную клетку.

– Он мертв, – голос Мариши прорвался через защитный барьер. – Ему не помочь. Твой отец мертв. Он погиб, спасая Москву от нашествия зомбаков. Он погиб как герой.

– Нет! Ему можно помочь… – Данила еще что-то говорил, уже зная, что ничего не может сделать для отца. Ни-че-го. Потому что отца больше нет.

Гурбан присел рядом, закрыл глаза Сташеву-старшему.

– Лучше сразу, – сказал, – потом вообще не закроются. А так хоть по-людски. Может, схоронить получится…

Командир кивнул Марише, типа ты знаешь, что делать, действуй.

Мариша взяла Дана за руку, принялась что-то говорить, быстро-быстро говорить, много-много. Данила ни слова не понимал, он завороженно следил за движением ее губ, за мимикой красивого лица… А у бати лицо теперь неподвижное. Батя погиб. И теперь можно плакать. Дан хотел плакать навзрыд, но не мог, будто кто-то перекрыл плотиной его слезные железы.

– …ничего уже не изменить, – услышал он издалека голос Мариши, а потом звук выкрутили на максимум, Дану даже пришлось схватиться за уши, чтобы не оглохнуть. – Надо жить дальше.

Жить дальше… жить… дальше…

Данила кивнул. Это уж точно – надо. И дальше некуда. Вся его жизнь – вопреки всему. Вопреки тому, что мир ему достался гадостный, полный опасностей и боли. Вопреки тому, что мать слишком много курила и убила себя этим. Вопреки тому, что не стало отца…

– Пока мы дышим – мы сражаемся, – сказал рядом Гурбан.

– Ага, – кивнул Дан и отвернулся.

Плотину на его глазах наконец-то прорвало.

*

Выстрелы сливались в один навязчивый грохот, который лез в уши, забирался в голову и заполнял ее всю, без остатка. Ярко сверкнула вспышка слева от Спасской башни. Посыпались обломки кирпичей. Целый сектор древней стены заволокло дымом.

– Ну что ж, приступим, – сказала Ксю сама себе просто потому, что с умным человеком всегда приятно общаться, особенно если этот умный человек – блондинка.

Она только-только собралась выяснить, что же напихали в усилитель, когда диод на его боку вдруг замерцал. Ксю это не столько обрадовало, сколько удивило. Надо же, прибор уцелел после автоматной очереди практически в упор, кто бы мог подумать… И еще один сигнал? Профессор не справился с первого раза? Или как-то догадался, что все пошло не по плану?

На Красную площадь входили нестройной колонной зомбаки. Грязные, окровавленные, потерявшие оружие, но полные решимости убить каждого человека, который посмеет оказаться у них на пути.

«Однако не судьба разобрать усилитель», – подумала Ксю. И протянула руку к тумблерам.

Лучше поздно, чем никогда, верно? В лаборатории ей помешал Тихонов, но здесь, на Красной площади, если надо, она с того света вернется и сделает все единственно верно. Раз уж судьба дала ей второй шанс на то, чтобы выполнить приказ Гурбана и профессора Сташева, Ксю им воспользуется сполна.

Клац – первый тумблер, клац – второй, а следом сразу третий… Прибор завибрировал, вытягивая из аккумулятора последние крохи энергии. Всё, больше ничего нельзя сделать. Ксю до боли стиснула кулаки и крепко-крепко зажмурилась.

– Ну пожалуйста! Пожалуйста! – Если бы умела, молилась бы всем богам сразу, чтобы сигнал, пришедший из Питера, таки усилился.

Загрохотали автоматы. Ксю на миг приоткрыла глаза. Это от развалин Кремлевской стены у Спасской башни стреляли по колонне зомбаков. В дыму метались люди, меняли позиции – стреляли, стреляли, стреляли…

И главное, зомбаки не пытались защищаться. Казалось, они в ступоре от того, что таки попали на Красную площадь и теперь любуются ее красотами, и по фигу им, что очереди выкашивают их ряды.

– Спасибо! – Ксю подняла глаза к небу, переливающемуся всеми цветами радуги.

Прибор сработал по полной – усиленный сигнал остановил армию зомби. Питерские солдаты не могли сдвинуться с места. Ксю видела, как напряжены их фигуры, как они пытаются совладать с силой, которая корежит их, изменяет предыдущие установки.

И вот – медленно – один, потом второй, потом сразу десять и вообще все зомбаки развернулись. Шаг, грохот сотен каблуков, еще шаг, еще.

Питерская армия уходила из разрушенного, но не покоренного острога.

Вместо эпилога

Победоносное продвижение ленинградских интервентов – точнее, их людских частей – было остановлено на подступах к Москве, примерно в пяти километрах от Стены. Данила Сташев и его боевые друзья об этом еще не знали. Сделав все, что было в их силах, и даже сверх того, они безумно устали и просто хотели отдохнуть – для начала хотя бы выспаться.

Дану же надо было побыть наедине с любимой. Он знал: надо сейчас, потом будет поздно.

– Идем. – Он взял Маришу за руку и легонько, но настойчиво потянул за собой.

– Даня, любимый, нашел время, я… – Мариша осеклась, напоровшись на взгляд Дана, в котором отражались все его чувства: любовь, желание, тягучая тоска и надежда на взаимность. И как только все это поместилось между веками и ресницами?..

Разглядела ли бурю страстей мисс Петрушевич – загадка. Она так часто в эти дни отвергала Дана, что могла забыть всё, их связывающее. Но она не сказала, что у нее болит голова и она хочет спать. Она улыбнулась Дану ласково и нежно.

– С каким бы удовольствием я уронил бы тебя на пол и подмял под себя прямо здесь…

Она кокетливо запрокинула голову:

– Но приличия еще никто не отменял.

– Это уж точно.

Гурбану и компании не обязательно вникать в подробности личной жизни доставщиков. Данила оглянулся в поисках укромного местечка, где никто не сможет помешать влюбленным насладиться друг другом. Крепкие объятия и жаркие поцелуи – самое то после недомолвок и ревности, достойной шекспировского героя.

Если бы в тот момент Дану рассказали, что приказ его отца заставил-таки зомбаков покинуть Москву, он бы отнесся к этому безразлично. «Варяги» слишком многое пережили, переступив черту, за которой уже наплевать на судьбы человечества вообще и войну двух столиц – старой и еще более старой – в частности. Мало ли что командование питерских частей – людских частей! – приняло решение дать бой обезумевшим питекантропам, на них прущих. Вояки зомбакам Стерха не доверяли. Только у членов Верховного совета могло хватить мозгов отправить в бой безмозглую армию. Походные колонны зомбаков расстреливались прямой наводкой из гаубиц и самоходных установок, по ним лупили из зенитных пулеметов, но зомби было слишком много – в десятки, в сотни раз больше, чем людей. По всему фронту захлебнувшегося наступления шли ожесточенные бои с зомбаками как раз в тот момент, когда Данила Сташев прижал Маришу Петрушевич к своей груди и попросил – нет, потребовал! – у нее руки.

– Мариша, выходи уже, что ли… – пробормотал он, неуклюже попытавшись встать на колено и тут же вскочив. – Батя был бы не против, я знаю. Жизнь наша… она… она может оборваться в любой момент, и потому надо по максимуму использовать каждую ее секунду, тратить ее на любовь и улыбки, а не на скорбь и подколки, понимаешь?..

– Что ты сказал? В самом начале? – Мариша как-то разом поглупела, типа не понимала, о чем речь, чего от нее хотят.