Мы дрались на истребителях - Артем Драбкин

В воскресенье, 22 июня, я попал в стартовый наряд. Рано утром мы поехали через Батайск, забрали инженера и поехали на Койсуг, чтобы встречать самолеты. Инженер уже знал, что что-то произошло на границе, сказал, что, наверное, это серьезно. К 10 часам уже прилетели наши экипажи – 8 самолетов и инструктора. Они сообщили, что действительно началась война.

Вскоре мы перешли к полетам на УТИ-4. Кабина у него маленькая. Я еще боялся, что меня в истребители не возьмут из-за моего высокого роста. Взлетели, думаю: «Боже ж ты мой, как на нем летать? Он крутится, вертится. И ногами работаешь, и руками». После полета по кругу полет в зону. Сели. Инструктор говорит: «Взлетай самостоятельно, я помогать не буду». Пока скорость маленькая, хвост тяжело поднимается, пришлось ручкой хвост поднять. Инструктор вмешался. Взлетели, в зону пошли, попилотировали, сели. Он говорит: «Делай вот так и вот так». И ты знаешь – понравилась мне машина! Она такая послушная! Думаю: «Нет, на ней можно летать». И с посадкой у меня нормально получалось. Правда, если повело его вправо или влево, уже ничего не сделаешь – сломаешь шасси. Когда ветерок еще, то ничего, а когда тихо, руль поворота не работает – нет на нем усилий. Я как-то сел, меня вправо повело, повело, а комэск тогда еще командиром звена был, смотрит: машина выровнялась. Он меня потом спрашивал, как я справился с такой ошибкой. Думал, сейчас резко развернется машина, поломается. Я говорю: «Надо дать плавно ногу по развороту, а потом резко против разворота, и он остановится». – «Молодец! Сообразил».

Что я могу сказать о ЛаГГ-3? Пока других самолетов не знал, он нравился. Помню, что даже инструкторам в училище не разрешали на нем выполнять пилотаж. А я на фоне солнца, чтобы меня не видно было, весь пилотаж на нем отработал. На следующий день должен был летать мой приятель Николай Колонденок, а я оставался в стартовом наряде. Вечером зашел разговор о пилотаже на «лагге». Я говорю: «Управляемая бочка на нем получается лучше, чем на И-16». Объяснил ему, как ее выполнить. И вот утром командир эскадрильи сидит за столиком, наблюдает за полетом курсанта Колонденка: «Так… так – на гауптвахту. Ничего… ничего – на гауптвахту». Я поднимаю голову и вижу, что на фоне облаков Колонденок делает управляемые бочки. «Эх, Коля, Коля, – думаю я, – что же ты такой неосмотрительный». Он садится, заруливает. Командир эскадрильи к нему, спрашивает: «Ты что же делал? Тебе же запрещено». – «Так на фронт идем. Мне Дементеев рассказал, как надо делать». – «Ах, Дементеев…» Я подошел. «Ты чего вчера делал?» – «Делал все, что можно». – «Запрещено!» – «Завтра же воевать, а «мессерам» же не скажешь, что запрещено, а что разрешено». – «Зачем ты других учишь?» – «Я не учил, только рассказал». – «Раз ты так хорошо учишь людей, тогда будешь у меня инструктором». Я после этого чуть ли не на коленях два дня стоял, упрашивал его отпустить меня на фронт. А он уперся, зная, что я умею справляться с крупными ошибками и могу объяснить, как это мне удавалось. А ведь это не каждому дано!

Курсант Борис Дементеев, 2 ноября 1940 г.

Вот такой пример. Мне предстояло сделать последний полет в зону на ЛаГГ-3. Я уже почувствовал самолет и, как говорится, охамел. На взлете, еще на малой скорости, резко поднял хвост, и меня влево повело. А я знаю, что в таких случаях шасси ломаются, самолет бьется. Я тогда на себя ручку резко взял.

Машина крутиться прекратила, и ее бросило в другую сторону. Я взлетел, только облако пыли осталось. Потом рассказали, комэска сидит, смотрит – пыль и продолжает смотреть на это облако, ожидая, когда оно рассеется и будет виден поломанный самолет. А ему говорят, да вон уже взлетел. Он меня потом пытал, как же я справился? Пришлось ему обосновывать причину ошибки и путь ее исправления.

И в июне 1943 года нас отправили в зап в Вазиани, где к тому времени находился 101-й гвардейский полк. Он уже был укомплектован, но пришел приказ сформировать из летного состава запасную, сверхштатную эскадрилью. В основном ведь погибали летчики.

Технику пилотирования у нас в полку проверили на УТИ-4, и по результатам этой проверки я попал в основную эскадрилью, а летчика, который в ней был, – в запасную перевели. Это и понятно – каждый командир хотел иметь летчика посильней. Вот так я оказался во второй эскадрилье, командовал которой Григорий Мартынович Заводчиков[88].

Полк переучивался на «кобры», и только в октябре мы прилетели на фронт под Краснодар. Оттуда и начали боевую деятельность. В первом боевом вылете сбили моего двоюродного брата. Мы в школе на разных машинах учились – он на Ла-5, а я на ЛаГГ-3, и нас должны были направить в разные части, но мы попросили начальника училища, чтобы нас оставили вместе. Когда мы прибыли в полк, командир полка сказал: «Я вас поставлю в разные эскадрильи, облетаетесь, обстреляетесь, а потом, может быть, будете вместе летать». Но в первом воздушном бою его сбили. А ведь что такое первый воздушный бой? Еще ничего не знаешь, молодой. Осмотрительности никакой. Поначалу боишься потерять ведущего, становишься поближе. А раз поближе встал, то смотришь, как бы не столкнуться, и осматриваться тебе некогда. А ведь чтобы нормально осматриваться, нужно было крутиться, да еще как! Нам даже давали кашне, вискозное или полушелковое, что ли, чтобы за воротничок закладывать, потому что воротничком гимнастерки за один полет шею до крови можно было натереть… В том, что его сбили, сыграло свою роль и то, что полк только-только переучился на «кобры». Материальная часть другая. Даже «старики», которые много повоевали, ее еще не освоили и не могли использовать в полной мере… Брат попал в плен, бежал, вернулся в полк и, поскольку лишился пальца на правой руке, стал штабным работником.

Во втором и третьем вылете меня тоже подбили. Я в развороте был. Вдруг слышу крик комэска: «БС, БС, – у меня прозвище такое было, – в хвосте «худой». Я в зеркало посмотрел – «мессер» близко, ясно его вижу, думаю, сейчас должен стрелять. Надо уходить. Только дал правую ногу, и тут очередь… Он бы меня убил, попав по кабине и мотору, но поскольку я сманеврировал, то снаряды попали в переднюю кромку крыла, разбили крыльевые пулеметы, но лонжерон не задели. Пока мы развернулись, «мессер» ушел. Вообще немцы, если заходили тебе в хвост и видели, что ты его заметил, начинаешь маневрировать, они в драку особенно не лезли. Вот так, из-за угла, атаку сделал быстренько, раз, срезал и ушел, больше он в бой не вступит.

Вот это было мое боевое крещение. Но «мессершмитта» я тогда, конечно, не рассмотрел. Что я могу сказать… Сделал анализ, понял, что надо вырабатывать осмотрительность. Я страха не испытывал. Мне только очень не хотелось глупо погибнуть. Что значит глупо? По собственной вине, неосмотрительности. У меня же оружие есть, и от меня, как летчика, просто требовалось это оружие как следует освоить.