Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

Селия чувствовала, что в своей ереси зашла слишком далеко. Об Искусстве принято говорить с почтением.

— Вчера я, наверное, опилась шоколадом, — сказала она. — Потому и показались они мне скучными. Все эти святые как на одно лицо. Конечно, я на самом деле так не думаю, — прибавила она. — Они замечательны, правда.

Голос у нее, однако, был не очень уверенный.

— Ты просто не можешь не любить живопись, Селия, ты ведь так любишь музыку.

— Музыка — другое дело. Музыка — сама по себе. Она никого не копирует. Берешь инструмент — скрипку, или рояль, или виолончель — и создаешь звуки, прелестные звуки, которые сплетаются в одно целое. И нет нужды делать так, чтобы она была на что-нибудь похожа. Она — сама по себе.

— Ну, а я, — отозвалась Сибила, — думаю, что музыка — это всего-навсего жуткий шум. И очень часто, когда я попадаю не в ту ноту, звучит это куда лучше, чем если б я сыграла правильно.

Селия в отчаянии уставилась на подругу.

— Ты просто ничегошеньки не слышишь.

— А судя по тому, как ты рисуешь сегодня эти фиалки, все решат, что ты ничегошеньки не видишь.

Селия так и замерла и тем самым перегородила дорогу маленькой горничной, которая шла с ними и теперь сердито зашикала.

— Ты знаешь, Сибила, — сказала Селия, — мне кажется, ты права. Я не думаю, что я вижу вещи, я их просто не вижу. Потому я и пишу диктанты с такими ошибками. И потому не знаю, как на самом деле все выглядит.

— Ты всегда шагаешь напрямик — лужами и так лужи, — сказала Сибила.

Селия задумалась.

— Это все, наверное, не имеет значения… право же… кроме правописания. Важно, какое чувство вызывает в тебе вещь, а не просто то, какой она формы и как сделана.

— Не понимаю!

— Возьмем, например, розу. — И Селия кивнула в сторону торговки цветами, мимо которой они проходили. — Ну, какое имеет значение, сколько у нее лепестков и какой они формы, — просто… в общем, значение имеет то, каков цветок в целом — бархатистость его и аромат.

— Но ведь нельзя нарисовать розу, не зная, как она выглядит.

— Сибила, ты большая глупышка, разве я не сказала тебе, что не хочу рисовать? Розы на бумаге мне не нравятся. Я люблю их живыми.

Она остановилась у цветочницы и за несколько су купила букетик поникших темно-красных роз.

— Понюхай, — сказала она, ткнув их прямо под нос Сибиле, — разве не вызывает это в тебе поистине божественной боли?

— Ты опять объелась яблоками.

— Нет, не объелась. Сибила, ну не будь таким сухарем. Разве это не божественный аромат?

— Божественный. Только у меня от этого никакой нет боли. И непонятно; зачем нужно, чтобы что-то болело.

— Мы с мамой пытались как-то заниматься ботаникой, — сказала Селия, — но пришлось выбросить учебник — так я его ненавидела. Заучивать все сорта цветов, да еще распределять их по категориям… и всё эти пестики и тычинки — брррр, ужас, словно наголо раздеваешь этих бедняжек. По-моему, это отвратительно. Это… это неделикатно.

— Знаешь, Селия, если ты уйдешь в монастырь, монашки заставят тебя принимать ванну в сорочке. Мне кузина рассказывала.

— Правда? Это почему?

— Они считают неприличным смотреть на собственное тело.

— О!.. — Селия с минуту раздумывала. — А как же они мылятся? Не очень-то будешь чистым, если намыливаешься через рубашку.

2

Пансионерок водили в Оперу и в «Комеди Франсэз», а зимой кататься на коньках в Пале де гляс. Все это доставляло Селии удовольствие, но только музыка по-настоящему наполняла ее жизнь. Она написала матери, что хочет стать профессиональной пианисткой.

В конце семестра мисс Шофилд устроила вечер, на котором наиболее успевающие ученицы музицировали и пели. Селия делала и то, и то. Пение прошло неплохо, но вот за роялем она сорвалась и здорово сфальшивила в первой части «Патетической сонаты» Бетховена.

Мириам приехала в Париж за дочерью и, по просьбе Селии, пригласила мсье Кокте на чай. Она вовсе не хотела, чтобы Селия профессионально занималась музыкой, но полагала, что будет нелишне узнать, что думает на сей счет мсье Кокте. Когда она спросила его об этом, Селии в комнате не было.

— Скажу вам начистоту, мадам. У нее есть способности… техника… чувство. Она самая многообещающая из моих учениц. Но мне кажется, у нее не тот темперамент.

— Вы хотите сказать, что она не может играть на публике?

— Как раз это я и имею в виду, мадам. Чтобы быть артистом, нужно обладать способностью отключаться от окружающего мира, а если вы чувствуете его и чувствуете, что он слушает вас, то это должно восприниматься вами, как стимул. Мадемуазель же Селия — она выкладывает всю себя перед аудиторией из одного человека, из двух, и лучше всего играет, когда бывает совсем одна и дверь плотно закрыта.

— Вы можете сказать ей то, что сейчас сказали мне, мсье Кокте?

— Если угодно, мадам.

Селия была глубоко разочарована. И заговорила о пении как о запасном варианте.

— Хотя это не будет то же самое.

— Тебе пение не нравится так, как игра на рояле?

— Нет.

— Может, ты поэтому и не нервничаешь, когда поешь?

— Может быть. Мне кажется, что голос мой существует как бы сам по себе, отдельно — я хочу сказать, не ты его делаешь — это не так, как с пальцами при игре на рояле. Ты понимаешь, меня, мамочка?

У них был очень серьезный разговор с мсье Барре.

— У нее есть дарование и голос — это так. И темперамент есть. Но голос ее пока маловыразителен — это голос мальчика, а не женщины. Но это, — улыбнулся он, — придет. Голос прелестный: чистый… ровный… и дыхание хорошее. Она может быть певицей, да. Певицей на концертной сцене, но голос ее недостаточно силен для сцены оперной.

Когда они вернулись в Англию, Селия сказала:

— Я все обдумала, мамочка. Если я не могу петь в опере, я тогда вообще не буду петь. Я имею в виду профессионально.

И засмеялась.

— Ты не хотела ведь, чтобы я пела, да, мамочка?

— Нет, конечно, я не хотела, чтобы ты стала профессиональной певицей.

— Но ты бы мне позволила? Разве ты не позволишь мне все, что я захочу, если я очень этого захочу?

— Не все, — уверенно возразила Мириам.

— Но почти все?

Мама опять ей улыбнулась.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, лапушка.

— Конечно же, я всегда буду счастлива, — с уверенностью ответила Селия.

3

Той осенью Селия написала матери, что