Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

точно знала: там, куда направлен взгляд кошачьих глаз (я надеялась, что у существа под личиной кошки, что давит мне на грудь, все-таки есть глаза), стоит кроватка Васи.

– Да, – честно ответила я. И соврала: – Голова болела.

– Бедная мама, – сообщила Вася. – Мне тебя сегодня не отвлекать?

Я потерла виски. Во мне что-то зрело – что-то мутное, непонятное, странное.

Это была плохая мысль – я поняла свою ошибку уже через пару страниц. Сетон-Томпсон был откровенно скучен для Васи – она зевала, ерзала на месте, заглядывала мне через плечо, словно пытаясь понять, долго ли до конца. В какой-то момент даже встала и, уйдя на ковер, начала собирать пазл. Однако в истории была кошка – и это удерживало ее внимание.

Наконец, я добралась до финала:

Это означало голод, и киска, потерпев несколько дней, была вынуждена отправиться на розыски своего другого дома, на Пятой авеню. Она застала его запертым и пустым. Прокараулив там целый день, она поссорилась с высоким человеком в синем пальто и на следующий вечер возвратилась в свою переполненную трущобу.

Прошел сентябрь, за ним и октябрь. Многие из кошек околели с голоду или попались, по слабости, в лапы своих врагов. И нашей киске, пусть даже крепкой и молодой, тоже выпала такая судьба.

Морозным ноябрьским утром негр-мусорщик вытащил из-под своей тележки околевшее пятнисто-полосатое тельце.

– Справная шапка получилась бы, эх! – покачал он головой, сожалея о напрасно пропавшей шикарной шубке.[117]

Рассказ закончился. Я замолчала. Увлеченная пазлом, Вася не сразу поняла, что это все.

– Мама, конец? – подняла она голову через минуту.

Я кивнула.

Вася наморщила лоб, пытаясь вспомнить последние фразы книги. Конечно, она понимала их через одну – но все равно общую суть уловить ей удалось.

– Королевская Ана… станка… умерла от голода? – спросила.

Я снова кивнула:

– Да, кошечка Королевская Аналостанка умерла. От голода и холода. И ее выкинули на помойку.

И тут произошло то, на что я и рассчитывала – и что заставило меня почувствовать себя невероятной тварью. Губы у Васи задрожали, а глаза наполнились крупными слезами.

– Подожди, подожди! – Я подскочила к дочери и обняла ее. – Ты же можешь сделать так, чтобы Аналостанка не умирала, верно? Как ты сделала с Томасиной, правда?

Вася кивнула, начиная всхлипывать.

– Тогда давай. – Не отпуская дочь, я потянулась за книгой и крепко схватила ее. Как якорь во всем этом безумии. – Давай, Вась.

– В этой истории… – Рыдания душили Васю, но она упорно твердила: – В этой истории… все кошки… и все коты… остались живы… Все кошки и коты остались живы!

Мне показалось, или книга действительно стала теплой? Теплее, чем тогда «Томасина»? Почти горячей?

«Ну конечно, – мелькнула у меня в голове дурацкая мысль. – Ведь здесь умирает куда больше кошек и котов… Несколько десятков».

Заметив, что Вася пристально смотрит на меня, я раскрыла книгу.

Пробежала глазами последнюю страницу.

И закрыла ее.

– Она жива, – медленно сказала я. – Они все живы. Приехал фургон с мясом, и все коты и кошки наелись и согрелись. А еще Аналостанка встретила своих выросших котят, которых не убили, а просто отдали другим людям.

В отличие от «Томасины» новый финал «Королевской Аналостанки» оказался слишком слащавым, слишком восторженным – и каким-то… неестественным? Словно из него на меня выглянули не живые кошки, а какие-то существа, натянувшие кошачьи шкуры и разыгравшие дурную пьеску.

Просто так, чтобы проверить – но уже заранее зная, что́ увижу, – я нагуглила текст повести. Да, именно так. Теперь на страницах сборников Сетон-Томпсона в одном из рассказов вместо суровой – и болезненной – правды жизни и рвущей душу на клочки истории оказалась слащавая банальность, словно картину мастера дорисовал ребенок.

Хотя разве это и не было именно так?

Я глубоко вздохнула и впервые пожалела, что бросила курить. И алкоголя в доме не было.

Потому что я не знала, что хуже: сходить с ума или знать, что твоя дочь… меняет литературную реальность?

«А что будет, когда она начнет изучать классическую русскую литературу? – Меня стало пробивать на истеричный хохот. – „Шинель“ с выжившим Акакием Акакиевичем? Раскольников не дорубит старуху-процентщицу с сестрой – и… что тогда? Онегин с Ленским помирятся на дуэли, бросят Ольгу и Татьяну и уедут кутить на воды? Или они не котики? А Вася действует только на котиков?»

В моей голове набухали и оглушительно разрывались пузыри мыслей. То, что происходило с Васей…

Вернее, что происходило по воле Васи, было так ненормально, так странно и так… Я не могла даже сформулировать все, что входило в это «так».

Нужно ли мне поделиться этим с кем-то? Но что я скажу? «Моя дочь меняет литературную реальность. Она делает так, чтобы кошки и коты в книгах не умирали». А если только я могу помнить ту реальность, реальность до Васиных изменений? Что, если все остальные, кому мы с Васей покажем ее умения, будут «перекатываться» в реальность новую? И не поймут, что же произошло? А если поймут, что тогда? Эксперименты? Проверки? Испытания? Статьи в интернете? Неадекватные поклонники и хейтеры? Не испорчу ли я Васе жизнь?

Мне почему-то вспомнились все эти истории про Нику Турбину, про прочих детей-вундеркиндов, которых пичкали повышенным вниманием, к которым относились как к зверькам на цирковой арене, – и их сломанные судьбы, болезни, отчаяние, смерть… Я не хотела этого для дочери.

И я решила молчать.

Более того, я стала давать ей только те книги, где ни одно животное точно не умирало. Да и вообще решила пока перейти на всякие энциклопедии: «Замечательный мир опытов», «Эксперименты для самых маленьких», «О чем говорят звезды на небе». Никто не будет горевать над растворившейся в воде солью и сгоревшей в атмосфере кометой.

Моя уловка сработала. Вася больше не переживала из-за животных. А я больше не переживала за Васю и свою психику. Честно говоря, я стала думать, что мне все просто померещилось и Томасина действительно всегда была жива, а Сетон-Томпсону и правда однажды отказал литературный вкус.

– А что там у вас за игра? – вдруг спросил Игорь через пару месяцев.

– Какая? – рассеянно сказала я, прижимая трубку телефона плечом к уху.

Я отправила Васю на день к отцу – если уж Игорь так хочет быть настоящим отцом, пускай не возражает против дополнительного дня с дочерью, – а сама стала намывать дом. Я не очень любила генеральные уборки, точнее, ненавидела их, но кто-то же должен это делать, пока Вася не выросла. Одной рукой я отмывала столешницу,