Цицерон - Татьяна Бобровникова

Прежде всего Катон заронил в душу Брута восторженную любовь к эллинским искусствам. Брут ни на минуту не расставался с дядиным любимцем Платоном. Подобно многим молодым римлянам, он отправился учиться в Афины. У него были прекрасная память, ясная голова, и он легко все схватывал. Наставники им восхищались и сулили ему блестящее будущее. Брут стал писать. Писал он и стихи, и прозаические сочинения. И все у него получалось хорошо, хотя он не стал ни поэтом, как Катулл, ни писателем, как Цицерон. Однако более всего Брут мечтал, конечно, об ораторской славе. Но в отличие от многих своих сверстников, он не хотел учиться у Цицерона. Ему даже вовсе не нравились его речи. Его страстное напряжение, желание вызвать слезы у слушателей претили Бруту. Он говорил, что речи Цицерона недостаточно мужественны. Он решил подражать благородной простоте и лаконизму Демосфена и отвергал новомодные украшения и фигуры красноречия. Но у Демосфена, говорит Цицерон, был жар. Жара у Брута не было. Он, по словам Тацита, часто бывал вял. Цицерону его речи казались холодными. Он пишет о Бруте и подобных ему учениках Демосфена (в Риме их называли аттиками). «Когда предстояло выступать Демосфену, то вся Греция стекалась послушать его! А когда говорят наши аттики, то от них разбегаются не только посторонние слушатели (что уже печально), но собственные друзья-помощники» (Тас. Dial., 16; 21; Cic. Brut., 289). После убийства Цезаря Брут прислал Цицерону свою программную речь и просил, не стесняясь, править. Делать этого я не стал, говорит Цицерон, я знаю, как самолюбивы молодые ораторы. Впрочем, продолжает он, речь Брута и впрямь очень хороша — умна, изящна, но «если бы сочинял ее я, то вложил бы больше жара… Если ты припомнишь молнии Демосфена, то поймешь, что можно говорить с необыкновенной силой, хотя вполне по-аттически» (Att., XV, Ia, 2).

Брут совсем не походил на беспутных молодых друзей Цицерона, вроде Целия и Куриона. То был вдумчивый, строгий юноша, серьезный, важный и степенный. На челе его написана была непреклонная добродетель, так что многих даже охватывал невольный трепет в его присутствии. Подчас он бывал резковат. Он любил говорить людям в глаза горькую неприкрытую правду. Вскоре его добродетели стали предметом всеобщего восхищенного внимания. Начали говорить, что это второй Катон. А между тем трудно найти более непохожих людей. Катон — чудак, колючий, стремительный, неуравновешенный, пылкий, весь словно из легкого пламени. Брут — разумный, упорядоченный, размеренный, весь на земле. Катон мог прийти на выборы полуголым с мячом в руке, мог явиться на Форум пьяным, мог один ринуться навстречу целой армии. Невозможно себе представить Брута, совершающего подобные безумства. В сердце Катона был сноп огня, сердце Брута было холодным и уравновешенным. Это очень ярко видно в их ораторских выступлениях. Катон говорил так, что заставлял вопить камни. Он умел держать людей в напряжении по шесть часов, из уст его выходило пламя. А Брут и на трибуне был холоден и риторичен.

Герой наш познакомился с Брутом, когда управлял Киликией. Знакомство это вышло странным, весьма странным.

Читатель помнит, быть может, что Цицерон обнаружил, что его предшественник Аппий Клавдий был бесстыдный вор и вымогатель, который разорил и истерзал несчастную провинцию. Цицерон стал как мог залечивать ее кровоточащие раны. В это время он получил письмо от Аттика. Тот усердно рекомендовал ему Брута, благородного и честного молодого человека. Ему нужно было помочь в каком-то финансовом деле. Цицерон, конечно, тут же обещал помочь этому достойному юноше. «Брут, — говорит он, — дал мне целую записную книжечку поручений» (Att., VI, 1, 3). Но когда оратор вник в дело, изумлению его не было конца. Был некий Скапций, делец и живодер, наводивший ужас на всю Малую Азию. Он ссудил деньги общине саламинцев на Кипре под совершенно чудовищные проценты, запрещенные законом. Несчастный город не смог выплатить денег. Но Скапций не потерялся. Он взял у Аппия отряд конницы, доблестно ворвался в город и осадил здание совета. Осада продолжалась так долго, что несколько человек умерло с голоду. Тут приехал Цицерон, снял осаду и освободил узников. И вдруг он узнал, что Скапций — всего лишь подставное лицо, за которым скрывается сам Брут. Оказывается, этот достойный юноша ссудил деньги царю Армении и общине саламинцев на Кипре. Но дело было такое грязное, что ему пришлось выступить под маской Скапция. И теперь Брут хотел получить назад свои деньги.

«Я ужаснулся», — пишет Цицерон (Att., V 21). Особенно поразило его, что такими грязными делами занимается племянник Катона. Несмотря на всю свою уступчивость, Цицерон наотрез отказался помочь Бруту. «Пусть сердится на меня кто хочет, мне все равно. Как говорится, справедливость и правда на моей стороне» (Att., VI, 1, 8). Когда же Брут и Атгик продолжали настаивать, говоря, что Брут теряет деньги, он сухо отвечал: «Если Брут не одобряет моего поведения, не знаю, за что его можно любить. Его дядя, конечно, меня поймет» (Att., V., 21, 13).

История эта приводила в недоумение многих ученых. Поведение Цицерона совершенно ясно и соответствует всему, что мы о нем знаем. Но Брут, Брут?.. Брут, которого все представляли бессребреником! Который у Шекспира гордо говорит:

Я не могу добыть бесчестьем денег;Скорее стану я чеканить сердце,Лить в драхмы кровь свою, чем вымогатьГроши из рук мозолистых крестьян.

И вдруг этот Брут оказался гнусным ростовщиком! От Брута можно было ожидать всего, только не этого. Поклонники героя немедленно ринулись на его защиту. Буассье, описав подвиги Брута в Малой Азии, замечает: «Нельзя все же сомневаться в его бескорыстии и честности»{72}. Дело в том, объясняет он, что Брут просто поступал так, как все остальные. Все римляне вели себя точно так же в провинции. Исключение составлял один лишь Цицерон. Это объяснение всегда меня поражало. Во-первых, если Брут делал то же, что и все, чему же в таком случае «ужаснулся» Цицерон? Ведь он отнюдь не был неопытным наивным юношей. Это был адвокат, всю жизнь как раз ведший дела откупщиков. Изумить его было трудно, но Брут все-таки изумил. Далее. Цицерон ссылается на авторитет Катона. Значит, во всяком случае Катон тоже был исключением. Наконец, удивляет меня формулировка «Нельзя все же сомневаться в его бескорыстии и честности». В наше время очень многие занимаются грязным и даже преступным бизнесом (будущий историк напишет, что в конце XX века так поступали все). Может быть, это и оправдывает подобных людей. Но все-таки я бы не назвала такого рода дельца бескорыстным. Вообще весь этот пассаж кажется мне несоответствующим тонкому, блестящему уму французского историка. Я вижу ему одно объяснение: Буассье был ослеплен любовью к Бруту и хотел сохранить вокруг него сияние любой ценой.