12 шедевров эротики - Гюстав Флобер

Салон Мадлены сделался влиятельным центром, где собиралось каждую неделю несколько членов кабинета. Даже президент совета два раза обедал у нее; а жены государственных людей, не решавшиеся прежде переступать ее порога, хвастались теперь ее дружбой и посещали ее чаще, чем она их.

Министр иностранных дел распоряжался у него в доме, как хозяин. Он приходил в любое время, приносил телеграммы, сведения, справки, которые диктовал то мужу, то жене, точно они были его секретарями.

Когда Дю Руа после ухода министра оставался наедине с Мадленой, он возмущался поведением этого посредственного выскочки. В голосе его слышалась угроза, а в словах язвительные насмешки.

Но она презрительно пожимала плечами, повторяя:

— Добейся того же, чего добился он. Сделайся министром — и тогда важничай. А пока что лучше помолчи.

Он закручивал усы, посматривая на нее сбоку:

— Еще неизвестно, на что я способен, — говорил он: — быть может в один прекрасный день это обнаружится.

Она отвечала философски:

— Поживем — увидим.

В день возобновления заседаний палаты депутатов молодая женщина еще с утра, в постели, дала мужу тысячу наставлений. Он одевался, собираясь пойти завтракать к Ларош-Матье, чтобы получить от него еще до заседания инструкции для завтрашней передовицы в «Vie Française», в которой должна была заключаться официозная декларация истинных намерений кабинета.

Мадлена говорила:

— Главное, не забудь спросить, послан ли генерал Белонкль в Оран, как это предполагалось. Это может иметь огромное значение.

Жорж раздраженно ответил:

— Я не хуже тебя знаю, что мне делать. Оставь меня в покое со своими бесконечными наставлениями.

Она спокойно возразила:

— Мой милый, когда ты идешь к министру, ты постоянно забываешь половину поручений, которые я тебе даю.

Он проворчал:

— В конце концов, мне надоел твой министр! Какой-то болван!

Она хладнокровно ответила:

— Он столько же мой министр, сколько и твой. Тебе он полезнее, чем мне.

Он слегка обернулся к ней и произнес с усмешкой:

— Извини, за мной он не ухаживает.

Она медленно ответила:

— И за мной тоже: но через его посредство мы создаем себе положение.

Он немного помолчал, потом заметил:

— Если бы мне надо было сделать выбор между твоими поклонниками, я уж скорее отдал бы предпочтение этому старому кретину де Водреку. Кстати, что с ним случилось? Я его не видел уже с неделю.

Она ответила равнодушно:

— Он болен; он мне писал, что приступ подагры приковал его к постели. Тебе бы следовало съездить узнать о его здоровье. Ты знаешь, как он тебя любит; это ему будет приятно.

Жорж ответил:

— Да, конечно, я к нему сегодня же заеду.

Он кончил одеваться и, надев шляпу, припоминал, не забыл ли чего-нибудь. Убедившись, что все в порядке, он подошел к постели и поцеловал жену в лоб:

— До свиданья, дорогая, я вернусь не раньше семи часов.

И он вышел.

Ларош-Матье уже ждал его; в этот день он завтракал в десять часов утра, так как совет министров должен был собраться в двенадцать, до открытия сессии палаты депутатов.

Г-жа Ларош-Матье не пожелала изменить часа своего завтрака, и за столом с ними не было никого, кроме личного секретаря министра. Как только они уселись, Дю Руа сразу заговорил о своей статье, наметил главные положения, заглядывая в заметки, нацарапанные на визитных карточках, потом спросил:

— Не находите ли вы нужным что-либо изменить, дорогой министр?

— Почти ничего, дорогой друг. Пожалуй, вы слишком определенно высказываетесь о мароккском деле. Говорите об экспедиции так, как будто она должна состояться, но в то же время дайте понять, что она не состоится и что вы сами в нее верите меньше, чем кто бы то ни было. Сделайте так, чтобы публика прочла между строк наше намерение не вмешиваться в эту авантюру.

— Отлично. Я понял и постараюсь дать это понять другим. Между прочим, жена просила меня узнать, послан ли генерал Белонкль в Оран? Из того, что вы сейчас сказали, я заключил, что нет.

Государственный муж ответил:

— Нет.

Потом они заговорили о предстоящей сессии. Ларош-Матье принялся ораторствовать, упражняясь в красноречии, которое он должен был излить на своих коллег через несколько часов. Он жестикулировал правой рукой, потрясал в воздухе то вилкой, то ножом, то куском хлеба и, не глядя ни на кого, обращался к невидимому собранию, щеголяя своим слащавым красноречием и своей внешностью прилизанного красавчика. Очень маленькие закрученные усики торчали над его губой, точно два жала скорпиона, а его напомаженные брильянтином волосы, с пробором посредине, спускались на виски двумя волнами, как у провинциального щеголя. Несмотря на свою молодость, он уже начинал жиреть и полнеть; брюшко подпирало ему жилет.

Личный секретарь, без сомнения, уже привыкший к потокам его красноречия, спокойно ел и пил, но Дю Руа, мучимый завистью к достигнутому им успеху, думал: «Какое ничтожество! Что за идиоты эти политические деятели!»

И, сравнивая себя с этим напыщенным болтуном, он говорил себе: «Черт возьми! Будь у меня сто тысяч франков, чтобы иметь возможность выставить свою кандидатуру на звание депутата в моем милом Руане и забрать в руки моих славных, хитрых и неповоротливых нормандцев, — каким государственным человеком я стал бы среди этих недальновидных бездельников!»

Ларош-Матье ораторствовал вплоть до самого кофе; потом, заметив, что уже поздно, позвонил, чтобы ему подали экипаж, и протянул руку журналисту:

— Вы меня хорошо поняли, дорогой друг?

— Отлично, дорогой министр, — положитесь на меня.

И Дю Руа, не спеша, отправился в редакцию, чтобы писать статью, так как до четырех часов ему нечем было заполнить время. В четыре он должен был быть на Константинопольской улице и встретиться там с г-жой де Марель, с которой он виделся регулярно два раза в неделю — по понедельникам и по пятницам.

Но лишь только он вошел в редакцию, ему подали запечатанную телеграмму; она была от г-жи Вальтер и гласила:

«Мне необходимо с тобой сегодня поговорить. Очень важное дело. Жди меня в два часа на Константинопольской улице. Я могу оказать тебе большую услугу.

Навеки преданная тебе Виргиния».

Он выругался: «Черт возьми! Вот пьявка!» — и, придя в дурное настроение, тотчас ушел, так как был слишком раздражен, чтобы работать.

В продолжение шести недель он старался порвать с нею, но ему не удавалось охладить ее упорную страсть.

После своего падения она сначала терзалась ужасными угрызениями совести и в продолжение трех свиданий под ряд осыпала своего любовника упреками и проклятиями. Утомленный этими сценами и пресытившись уже этой перезрелой и склонной к драматизму женщиной, он стал попросту ее избегать, надеясь таким образом покончить с этим приключением. Но тогда она отчаянно уцепилась за него, кинулась в эту любовь, как кидаются в реку с камнем на шее. Из слабости, из снисходительности, считаясь с ее положением в свете, он позволил ей снова овладеть собой, и теперь она сделала его невольником своей неистовой и утомительной страсти, преследуя его своей нежностью.