Обманы - Джудит Майкл

В доме она наткнулась на миссис Тиркелл, которая со счастливым видом любовалась маленькой елочкой в гостиной.

— Я думала, что она развеселит вас, леди, но, если она напоминает о грустном, я заберу ее к себе наверх.

— Нет, оставьте, — сказала Сабрина. — Собираетесь украшать ее?

— Да, леди, но я думала, может быть, мы сделаем это вместе.

«Леди». Она уже не поправляла миссис Тиркелл, а часто и не прислушивалась к ней. Да и не было это важным, миссис Тиркелл это доставляло радость, и они обе к этому привыкли.

Зазвонил телефон. Сабрина стиснула руки. Каждый раз, когда звонил телефон, она думала… но этого никогда не случалось.

— Еще одно приглашение, — предсказала миссис Тиркелл.

— Если так, последует еще один отказ, — ответила Сабрина, и они улыбнулись друг другу. «Интересно, — подумала она, когда миссис Тиркелл пошла, взять трубку, — насколько близки мы стали?» Леди Лонгворт она не могла бы так воспринимать, слишком высоки были социальные барьеры между ними. Теперь, хотя миссис Тиркелл и называла ее леди, но при этом еще думала о ней как об американке, никогда не бывшей замужем за виконтом. Они все еще были не совсем друзьями, но уже женщинами, делящими дом на двоих, и Сабрина чувствовала себя менее одинокой, чем раньше.

Именно миссис Тиркелл разбиралась с бурным потоком приглашений, которые стали приходить за неделю до Рождества: на домашние торжества, поездки на юг Франции, на лыжи в Санкт-Мориц, новогодние балы… Она всем говорила, что миссис Андерсен никаких приглашений на Рождественские каникулы не принимает. Но еще за день до Рождества приглашения продолжали поступать.

— Вы звезда сезона, — с удовлетворением заметила миссис Тиркелл, когда в это утро зазвонил телефон, — Потому что в вас есть какая-то тайна. Будто вы не вполне реальны, если вы понимаете, что я имею в виду.

«Да, миссис Тиркелл, — подумала Сабрина. — Я понимаю, что вы имеете в виду». Она прислушалась. Каждый раз, когда звонил телефон, она ничего не могла с собой поделать, ее тело застывало в ожидании.

— Это мистер Каррас, миледи, — вернулась миссис Тиркелл, — и если вы не рассердитесь на меня, по-моему, вы должны поехать с ним в Грецию. Это пойдет вам на пользу.

Сабрина тронула иголки маленькой елочки, которую они нарядили. Она пахла лесом и горами, тихим, спокойным уединением.

— Может быть, и поеду, — сказала она и пошла, поговорить с ним.

Она повесила трубку с помрачневшим лицом: радость и возбуждение, прозвучавшие в голосе Дмитрия, когда он сказал, что заберет ее в четыре часа, заставили почувствовать себя виноватой. Это было несправедливо, это было нечестно. «Я хочу только Гарта, — подумала она. — Как я буду разговаривать и смеяться с другими людьми, когда все время оборачиваюсь на телефон — не позвонит ли Гарт?»

Некоторое время спустя в кабинете ее нашла миссис Тиркелл.

— Почта, миледи. В основном открытки и еще вот пакеты.

Сабрина догадалась, от кого они, еще до того, как открыла. Их было два. Один — от Клиффа, другой — от Пенни. Ничего от Гарта. Даже записки не было. Она развернула пакеты, каждый красиво упакованный, каждый со своей запиской.

«Мама, пусть у тебя будет счастливое Рождество, — написал Клифф. — Со множеством подарков и еды. Я надеюсь, что ты нашла то, что искала. Хотел бы я знать что. Я люблю тебя. Твой любящий сын Клифф».

«Дорогая мамочка, — писала Пенни. — Я надеюсь, тебе это понравится и сделает тебя счастливой. Я хотела бы отдать это тебе в руки, но не могу, поэтому папочка пошлет это тебе по почте. С нами все хорошо, но нам грустно, и мы с Клиффом много говорим о тебе. Я люблю тебя, я скучаю по тебе, я люблю тебя. С любовью, Пенни».

«Не заплачу. Я знала, что это может произойти, я к этому была готова. Я не заплачу».

Она с нежностью сложила записки, проглаживая складки пальцами, и открыла коробки. Клифф послал ей брошку: пара желтых эмалевых птичек на эмалевой веточке с двумя зелеными листочками из нефрита. Внутри коробочки была записка: «Это ты и папа».

Коробочка Пенни была длинной и узкой, в ней лежал набор: серебряные ручка и карандаш с монограммой «С.А.» В маленькой записочке, лежавшей под ними, говорилось: «Для писем».

«Лучшие пыточных дел мастера, — подумала Сабрина, — это дети».

Она подняла трубку внутреннего домашнего телефона:

— Миссис Тиркелл, я буду обедать у себя в комнате.

Держа подарки в руках, она поднялась наверх по лестнице. Дождь стучал по стеклу, в ее комнате было холодно и темно. Она разожгла огонь, свернулась перед ним на кушетке, укрыв колени ангорским пледом, и в свете яркого прыгающего пламени стала разглядывать эмалевых птичек и набор из ручки и карандаша.

Ей надо было собирать вещи для поездки в Афины, а вместо этого она просто тихо сидела и видела в пламени все свои мечты, неотвязно преследовавшие ее все дни и все ночи.

Они с сестрой были так беззаботны, так невероятно пренебрегали другими людьми. Но что, если бы все кончилось иначе? Что если как-то, каким-то образом у нее появилась возможность любить Гарта и принимать его любовь без чувства вины, возможность жить с ним, построить с ним жизнь? «У нас мог бы быть ребенок, — подумала она. — Такой сюрприз для Пенни и Клиффа».

Легкая улыбка приподняла уголки ее рта, когда она представила себе, как они бросают вдвоем монетку, чтобы решить, кто будет кормить малыша.

«Я могла войти в долю с Мэйдлин, обставлять и реставрировать в партнерстве с ней старые дома, а Линда занималась бы покупкой на распродажах домов. Какая бы у них втроем была команда! Особенно если бы они соединили „Коллекцию“ и „Амбассадор“ и имели в своем распоряжении возможность выбирать лучшие предметы искусства и антиквариата на двух континентах».

У нее с Гартом будут деньги от продажи этого дома на Кэдоган-сквер, и она заманит в Америку миссис Тиркелл. Тогда они смогут путешествовать: в Лондон, в Париж, где часть времени будут жить Габи и Брукс, даже в Рио, повидать Александру и увидеть, наконец, этих индейцев гуарани. Они смогли бы сочетать вихрь ее лондонской светской жизни с семейной и общественной жизнью, которая так ей нравилась в Эванстоне. Они смогли бы это себе позволить. Они могли бы даже отремонтировать и благоустроить дом. По крайней мере, покрасить спальни. И она могла бы купить Гарту кожаный пиджак, к которому он присматривался у Марка Шейла, когда они как-то бродили вместе по его магазину.

Пиджак. Сложить вещи. Ей надо собираться. Достав из шкафа маленький чемоданчик и косметичку, она начала перебирать свою одежду, чтобы решить, что брать в Афины. Но каждое платье означало веселье и людей, смех, огни, и, проведя по ним рукой, она поняла, что не сможет этого сделать. Пока нет. Не сейчас, когда Гарт все еще часть ее, такой реальный, что казалось, она может дотронуться до него, коснуться его лица, приложить губы к его губам; такая глубочайшая и неотъемлемая часть ее личности, что все, к чему она стремилась, это сказать ему, что она его любит и хочет быть с ним до конца своих дней… Только с ним и ни с кем больше.