Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

лучше. "У нас в деревне, - ворчал один из потенциальных реформаторов в 1860 г., - только и слышно, что "грубые и нечистые песни... банальные мелодии... нецензурные и деморализующие тексты". Местная молодежь, собирающаяся на вейлы, - ворчал один священник в Пиренеях, - оглашает долины своими мощными дурными голосами, "напевая воинственные и эротические песни, которые, к счастью, они не всегда понимают". Их можно заменить назидательными гимнами Богу и природе; возможно, школы смогут отучить их от дурного образа жизни. Педагог соглашался: песни, которые бы улучшали нравственность, облагораживали чувства, облагораживали дух, развивали интеллект, были совершенно неизвестны. Школьные учителя (писал Поль Бордес) должны были понять, что их долг, даже миссия - пропагандировать такие песни.

 

В 1864 г. школьный инспектор департамента Ауд с гордостью сообщал, что "развратные песни, ранящие даже самый скромный слух, благодаря школам и инициативе учителей заменены религиозными и патриотическими хорами многочисленных орфеонов (хоровых обществ)". При Республике такие добродетельные, но единичные усилия превратились в общенациональные кампании. Жюль Симон, министр народного просвещения в 1872 г., был поражен вульгарными оборотами и глупыми текстами песен, которые пели рабочие и крестьяне, собираясь вместе. Он попытался исправить ситуацию, в частности, распространив сборники песен для использования в школах и сделав уроки пения важной частью программы начальной школы. В этих песенниках, составленных по немецким образцам, были собраны песни, которые явно были направлены на воспитание чувства родины, цивилизованности и нравственных идеалов. Эта программа оказалась настолько эффективной, что уже к середине 1880-х годов мы слышим на холмах эхо не развратных частушек, а песен Поля Дероуледа, выкрикиваемых восторженными школьниками. Песни, выученные в школе, отмечал в 1894 году довольный Феликс Пеко, начинают заменять среди взрослой молодежи "дурные песни, которые были слишком распространены в

Франция".

У школ был важный помощник - орфеон, которым часто фактически руководил учитель. По мнению Амедея Ройхселя, одного из великих апостолов певческого вероучения, не было более общественно полезной профессии, чем хормейстер. Совместное пение имело большую моральную и интеллектуальную ценность, "если только народное пение может быть поднято от простого музыкального заикания до уровня художественного выражения, отражающего утонченность и прогресс музыкального вкуса"'.

Орфеоны и более типичные для рабочего класса певческие общества начали появляться в Париже и на севере страны в период Реставрации и распространились по всей Франции после 1850-х годов. В течение XIX века было создано около 1 000 таких групп, но лишь немногие из них оказались действительно долговечными, и еще меньше тех, кто приблизился к сельскому уровню. В 1906 г. Ройхсель обнаружил всего 58 орфеонов, основанных до 1880 г.; 15 из них находились на севере, 8 - в Париже или его пригородах, 5 - в Лионе, 3 - в Тулузе, 17 - в других столицах департаментов, а остальные 10 - в довольно важных провинциальных городах. Аналогичное впечатление оставляет изучение картотеки ассоциаций департамента Пиренеи-Ориенталь, из которой следует, что все хоры департамента находились либо в кантональном, либо в окружном городе. Причем большинство из них датируются 1890-ми годами, а самый ранний из них был основан в 1886 году. Даже в Ниме, Марселе, Монпелье, где певческие коллективы являлись инструментом официальной культуры.

 

Рабочие имели отдельные общества, исполняли произведения на местном диалекте собственного сочинения, но избегали публичных выступлений с "песнями на вульгарном языке". Когда в 1852 г. Луи Наполеон посетил Экс-ан-Прованс, попытки организовать для него исполнение провансальских песен не увенчались успехом.

 

Тем не менее, орфеонисты соревновались с другими певческими обществами соседних городов, и когда они побеждали, в честь их триумфа звонил большой колокол города. Победители въезжали в свой город в триумфальном шествии, а открытые кареты, в которых они ехали под оркестр к ратуше, забрасывали цветами, где их чествовали за почетным вином. (Madame Camescasse, Souvenirs, pp. 83-85.) Это похоже на очень позитивную интеграцию в ритуалы официальной культуры.

 

Однако в сельской местности все это происходило гораздо дольше. Не то чтобы сопротивление было преднамеренным, оно зависело от коммуникаций, удобств, ограниченности средств. Традиционные песни уходили вместе с бедностью и изоляцией и во многом зависели от выживания традиционных носителей песни. По мере того как деятельность этих носителей сокращалась, деревенские песни, как и деревенские вейлы, уходили в прошлое. В 1873 г. мы слышим, что нищих в Форезе и Веле стало мало и что они больше не поют во время попрошайничества. В 1880-х годах в Бретани менестрели и барды были оттеснены "цивилизацией", которую несли с собой автомобильные и железные дороги, и традиционные песни отступали перед городскими. Скрипачи и волынщики добавляли в свой репертуар все больше мюзик-холльных композиций. На деревенских свадьбах, отмечал фольклорист в 1881 году, редко можно было услышать что-то кроме сентиментальных любовных песен, которые были модны в городах за несколько лет до этого. Не все, кто их пел, понимали смысл. Мы слышали о пятилетнем провансальце, который выучил наизусть французскую балладу, которую он пел снова и снова, к гордости своего отца, и в которой он был почти безупречен, хотя не понимал ни слова и не мог сказать, что она означает.

В конце 1880-х гг. торгаши, саботажники, оборванцы стремительно редели, а вместе с ними угасали родная поэзия и песня. Лен и домашнее белье уступили место фабричным изделиям, вместе со льном стало меньше песен, и к 1905 г. мы слышим, что последние бастионы бретонской песни - Трегье, Ланьон, Морле, Гингамп - пали перед французами. В 1880-х годах песни на местном диалекте Lot еще исполнялись во время сбора урожая и карнавала, но в остальном они угасали, возможно, как прямой результат большего материального комфорта.

Исчезли и старые песни призывников. Многие из них были на местном диалекте, другие, на французском языке, касались условий военной службы, изменившихся после 1889 года. Около 1900 г. наблюдатели отметили исчезновение этих традиционных мелодий и замену их песнями на более общие темы, например, о пьянстве, не имеющими местного колорита и собственного характера. Альберт Даузат считал, что к концу века в Оверни песни на языке патуа исчезли и были заменены французскими. Жюльен Тьерсо, работавший в это время в Альпах и Дофине, не смог найти в некогда изолированном Бур-д'Ойсане ни одной песни, которая была бы по-настоящему популярна. Примерно в тот же период Франсис Перо отметил быстрое исчезновение популярных и родных мелодий в Бурбоннэ.

Повсеместно создается впечатление, что странствующие певцы и музыканты, переходящие с праздника на праздник, забыли старые песни и стихи. Во всяком случае, молодежь, обученная в школе, презирала их. "Никто не знает старых деревенских