Ночевала тучка золотая. Солдат и мальчик - Анатолий Игнатьевич Приставкин

за руку, пока один не покрывал ее с верхом. Он платил остальным отступные и забирал всю рыбу.

Организация лова такова.

Артель выбирает атамана, опытного рыбака, сила и знания которого играют немалую роль. Он с уполномоченным товарищем направляется в город и приобретает в кредит невод. Вернувшись домой, уже в бане они настраивают невод, потом смолят в огромном котле. Лед на озере хорош, невод укладывают на подводу, и рыбаки ступают на лед. Момент ответственный: все желают им удачи, обделяют на счастье деньгами, предвкушая свежую уху. Рыбак, как кот, без рыбы скучает.

У рыбаков темные от загара лица, сапоги длинные, просмоленные и так широки, что ноги влезают обернутые всяческим тряпьем, какое только нашлось (иной раз просто разрывается пополам постельник), и оттого не гнутся – получается походка циркулем.

Здесь собралось уже много народу. Хватальщики с сачками, ребятишки с корзинами – все, чтобы схватить случайно выпавшую из сети рыбку. Тут же и прасолы, они мирно беседуют, но в то же время подозрительно следят друг за другом.

– Разымай! – кричит атаман, и вмиг все перестроилось. Рыбаки бросились к сетям и стали плечом к плечу, тут уж сброшены последние рукавицы. В мерном темпе закачались из стороны в сторону двенадцать рыбаков, перебирая сети. Минуту-другую работа протекает молча, темп нарастает, люди тяжело дышат, в морозном воздухе над ними стелется пар. Вот на крыле забилась первая рыбка. И один рыбак негромко выдавил из себя: «Первая!» И все подхватили вдруг: «Пер-вая! Пер-вая! Пер-вая!»

Появились новые слова: «Тя-ни», «Ско-рей», и каждое слово повторялось несколько раз всеми, и это слабое бормотание помогало работе. Оно, как прибой, создавало ритм.

Хватальщики не зевали, за каждой упавшей рыбкой тянулись сачки, счастливый получал рыбку. Прасолы, как сычи, глядели в глубь изволоки и прикидывали улов.

– За десять рублей пойдет?! – вскрикнул один, и в ободряющем бормотании появилась ругань, хором повторяемая всеми.

– Даешь двадцать пять! – односложно ответил атаман, и артель забормотала, ускоряя ход рук: «Двадцать пять! Двадцать пять!»

– Сколько меньше?! – кричит прасол.

– Окончательно двадцать, и больше разговаривать не будем.

Разговор прекращается. Это значит, что артель продает счастливую тоню в воде за двадцать рублей. Срок торга две-три минуты, тоня – это счастье, и цена на нее меняется по мере появления в ней рыбы.

Рыбаки становятся все прямее, бормотание прекратилось, и работа под конец протекает молча, только руки ходят еще быстрее. Рыба на крыле уже катится валом, на лицах рыбаков радость удачи.

– Прочь! – теперь кричит хватальщикам атаман, и горло кормы очутилось в руках тягловцев. Тоня окончена. Остается вычерпнуть из мотни рыбу и продать прасолам, которые уже бросили жребий и теперь ждут добычи.

А вот сцена, рассказанная Николаем Федоровичем Виноградовым, из его детства.

Тянули заревую тоню, и мальчик прибрел на огонек, который возят за неводом. Был он в дырявой шубейке, в валенках, из которых один был больше другого. Его видели греющимся у огня, у воротников, потом на изволоке и везде гнали прочь.

Он бродил с корзинкой по мокрым сетям, собирая выпавшую рыбку, и не заметил, как над ним встал сам атаман.

– Эй, елец, поди сюда! – крикнул атаман мальчику.

Тот подошел с опаской, оглядываясь, готовый вовремя удрать, – он отлично знал, что по сетям ходить не разрешается.

– Ну, гусь лапчатый, говори, как ты забрел к нашему неводу?

– Пешком, – ответил мальчик и поправил шапку. – Думал, невод-то залуцкий, а он не залуцкий… Ты, дядя, не сердись, что по сетям ходил, ведь я в теплых, в них сети не порвешь. Вот в холодных, там другое дело, а в теплых…

– Полно арапа заправлять, – сказал атаман. – Скажи лучше, чей будешь.

– Я-то? Знамо, маменькин…

– Только маменькин, а не батькин?

– А у меня батька помер. Федора, может, слыхали, он тоже рыбу ловил. Крупную…

– Дай сюда твою корзинку! – потребовал атаман.

Мальчику было жалко корзинку, да ведь не убежишь, все равно догонят.

– Плохой у тебя ныне улов, – между тем говорил атаман. И, оглядываясь на рыбаков, сказал: – Братцы, видите этого растрепая Федоровича? Это Федоров сын, который из Залучья… Я по себе полагаю, дать ему рыбы на уху, ведь можно сказать, одна кровь, рыбацкая, смолою пахнет…

Рыбаки загалдели:

– Что же, с нашей стороны препятствий нет. Дать! Дать!

Атаман подошел к кузову и зачерпнул целую корзину рыбы.

– Ну вот тебе подарочек от артели. В память твоего батьки. Расти и будь в него. Хороший товарищ был. Ну, шагай быстрее домой, марш!

– До свидания, хорошие дяденьки, – сказал мальчик, еще ошеломленный неожиданно привалившим счастьем. – Я пошел!

Николай Федорович рассказывал о празднике в крестьянской избе, где неизменно фигурирует знаменитый осташковский пирог с рыбой:

– И русское угощение началось. Первым на стол положили традиционный пирог с рыбой. Я по доверию хозяев снял с него верхнюю корочку и подковырнул ножом рыбу. И прямо руками стал орудовать в пироге, отправляя сочные куски рыбы в рот.

Пирог был на славу, с луком, маслицем и тонкой подрумяненной коркой.

Вилки отсутствовали, да и зачем они, когда Господь своею наделил. Пальцы обтирали полотенцем, которое подали к столу. За пирогом последовал холодец с хреном, потом суп с курицей, и потом каша гречневая, каша пшенная, каша перловая, и потом опять пироги с мясом, с рисом, еще яичница с булкой и, наконец, кисель со сладким пирогом.

Хозяин с хозяйкой стояли перед столом и все время угощали нас, под конец хозяин объявил:

– Ну, хозяйка, тряси фартуком, больше угощать нечем.

В таком порядке чередовались блюда за праздничным столом у прибрежных жителей озера Селигер. В зависимости от достатка хозяина что-то и менялось. У зажиточных пироги были белыми, с налимом (помещики здешние подавали даже пирог с камским налимом, с волжским налимом и, наконец, пирог с селигерским налимом); у середняков пироги полубелые с окунями и плотвой, у бедняков – чаще всего ржаные с горкушей.

И говорилось у нас: «Все на одно солнышко глядим, да неравно едим».

Вспоминая лучшие часы, проведенные на Селигере, я не могу не вспомнить многочисленные рыбалки. В синие грохочущие грозы и в легкие, одухотворенные солнцем утра; тихими, угасающими с водой вечерами, пахнущими мокрой рыбой и пряными настоями трав; в сыроватые пасмурные рассветы, похожие на блестящую холодную рыбью чешую.

Кто-то подсчитывал, что взрослому человеку дано видеть около десяти-пятнадцати тысяч зорь, наблюдает же он какой-нибудь десяток. Я тоже не богат увиденными рассветами, но лучшие мои зори случились тут, на озере, и я храню их где-то в себе, внутри, как горсть многоцветных дорогих каменьев, каждый из которых является произведением природы.

Есть в предрассветных часах своя неповторимость. Только в эти часы можно испытывать великую силу тишины. Когда ни одним листком не дрогнет дерево, и даже дрожащая росинка, повисшая на кончике влажного листа, не в силах от него оторваться.

Но зашевелится ночь, словно вспугнутая мохнатая птица, и начнет медленно убывать, как убывает полая весенняя вода, оставляя тут и там островки кустов, темные стволы деревьев.

Загустятся туманы, прижимаясь к спасительной воде. В это время я бужу товарища, трогая за плечо.

– Юра, – говорю я. – Вставай, Юрий…

– А? Что? – кричит он вдруг спросонок. – Что, лещ? Какой окунь? – и мгновенно засыпает, оттого как сон в такие минуты крепок до головокружения, до сладкой слюны, что пятнышком темнеет на подушке.

– Значит, за леща тебя принял? – спрашивает дежурный, разгребая холодную золу, чтобы найти хоть один горячий уголек от вчерашнего костра.

– За подлещика.

Снимая обувь с колышков, остро ощущаешь пятками холодную, влажную землю. Сероватая мгла еще висит между веток, на брезентовой палатке стынут капельки росы, а мы осторожно, стараясь не задеть мокрых кустов, спускаемся к воде. Гладкий и холодный, как лист блестящего железа, плашмя лежит залив. Туман ходит над ним полосами, в несколько этажей, а наверху, словно повисшие в воздухе, черные зубья леса с другого берега.

Стараясь почему-то не греметь веслами и тихо разговаривать, мы, поеживаясь, складываем удочки, банки с червями, подсачки, якоря, потом отталкиваем от берега лодку. Рассвет на плесах поражает тишиной и яркостью. Ничто не морщит блестящих зеркал, и заря расписывает их до того мудро