Благородный дом. Роман о Гонконге. - Джеймс Клавелл

— Вы даете два миллиона американских долларов, и мне решать, когда покупать, чтобы покрыть любые убытки? — Горнту было трудно в это поверить.

— Да. Два миллиона — размер моего риска. Так что, как это может вас задеть? Никак. Зная ваше к нему отношение, он ничего не заподозрит, если вы начнете атаку, и не будет готов к моему молниеносному удару с фланга.

— Все зависит от того, насколько верны ваши цифры — суммы и даты.

— Проверьте их. У вас должна быть возможность сделать это — чтобы убедиться.

— Почему такая неожиданная перемена, мистер Бартлетт? Вы говорили, что подождете до вторника, — а может, и до более поздней даты.

— Мы тут кое-что проверили, и мне не понравились цифры, на которые мы вышли. Мы ничего не должны Данроссу. Для нас было бы сумасшествием связываться с ним, когда он настолько слаб. По сути дела, то, что я вам предлагаю, — огромный риск и огромный шанс: Благородный Дом против двух паршивых миллионов. Если мы выигрываем, это выльется в сотни миллионов.

— А если проигрываем?

Бартлетт пожал плечами.

— Может, я поеду домой. Может, у нас сладится сделка «Ротвелл-Горнт» — «Пар-Кон». Иногда выигрываешь, но гораздо чаще проигрываешь. Но этот рейд слишком хорош, чтобы не попробовать. Без вас он не сработает. Я уже в достаточной мере познакомился с Гонконгом, чтобы понять: тут свои, особые правила. У меня нет времени им учиться. Да и зачем, когда у меня есть вы?

— Или Данросс?

Бартлетт усмехнулся, но никакого коварства Горнт в нем не заметил.

— Вы не перебирали кредиты, вы неуязвимы, а он — другое дело, ему не повезло. Что скажете? Начинаем рейд?

— Я бы сказал, убеждать вы умеете. Кто предоставил вам информацию — и этот документ?

— Узнаете во вторник. Когда «Струанз» рухнет.

— Ага, обещан откат мистеру Икс?

— А как же без него? Откат частично будет выплачен из прибыли, но не больше пяти процентов, все сверх того вычитается из моей доли.

— Итак, в два часа в пятницу, мистер Бартлетт? Именно тогда я решу, что пора выкупать акции и, возможно, потеряю ваши два миллиона. Или мы ещё посовещаемся и будем гнать волну дальше?

— В пятницу в два.

— Если продолжим после выходных, вы покроете любые дальнейшие риски дополнительным финансированием?

— Нет. Больше вам не потребуется. Два миллиона — это предел. Или ко второй половине дня в пятницу его акции пойдут вниз и он забегает как ошпаренный, или нет. Это не долговременный, хорошо организованный рейд. Это одноразовая... э-э... единовременная попытка поставить противнику детский мат. — На лице Бартлетта появилась довольная улыбка. — Я рискую паршивыми двумя миллионами для игры, которая войдет в историю. Меньше чем за неделю мы сокрушим Благородный Дом Азии!

Горнт кивнул, но внутри его раздирали сомнения. «Насколько я могу доверять тебе, мистер Чертов Рейдер, когда у тебя есть ключ к „Дьяволу" Данроссу?» Он глянул в окно, наблюдая за девочкой, которая кормовым веслом направляла свою лодку между джонок. Море казалось ей таким же безопасным и знакомым, как суша.

— Я подумаю над тем, что вы сказали.

— Как долго?

— До одиннадцати.

— Извините, но это рейд, а не деловая сделка. Или сейчас, или никогда!

— Почему?

— Ещё много надо сделать, мистер Горнт. Я хочу решить это сейчас или никогда.

Горнт бросил взгляд на часы. Времени было хоть отбавляй. Один звонок знакомому редактору китайской газеты — и любая переданная ему информация будет в киосках в течение часа. Горнт угрюмо улыбнулся про себя. «У меня самого есть скрытый козырь — Хэвегилл. Все увязывается прекрасно».

Морская птица с криком пролетела в сторону от моря, воспаряя с восходящими потоками воздуха к Пику. Горнт посмотрел ей вслед. И тут он различил на вершине Большой Дом — белоснежное пятно на зелени склона.

— Договорились, — бросил он и протянул руку.

Бартлетт пожал её.

— Прекрасно. Все это строго между нами?

— Да.

— Куда вам перевести два миллиона?

— Банк Швейцарии и Цюриха в Цюрихе, счет номер один восемь один восемь один девять. — Горнт сунул руку в карман, обратив внимание, что пальцы дрожат. — Я вам его запишу.

— Не нужно. Счет на ваше имя?

— Боже упаси, нет! «Канберра лимитед».

— «Канберра лимитед» стала на два миллиона богаче! А через три дня, если повезет, вы будете тайбанем Благородного Дома. Как вам это? — Бартлетт открыл дверь и выбрался из машины. — Пока.

— Подождите, — испугался Горнт. — Я подброшу вас, ку...

— Нет, спасибо. Мне нужно позвонить. К тому же в девять пятнадцать у меня интервью с вашей подружкой Орландой, мисс Рамуш. Я подумал: что тут страшного? Пусть будет интервью. Потом, может, поброжу, пофотографирую. — Он весело махнул рукой и пошёл прочь.

Горнт вытер с ладоней пот. Прежде чем уехать из клуба, он сделал звонок Орланде, чтобы та позвонила Бартлетту и назначила свидание.

«Очень хорошо, — думал он, ещё не оправившись от шока. — Орланда присмотрит за ним, когда они станут любовниками, а они ими станут, и Кейси тут не преграда. Для Орланды ставки слишком высоки».

Он провожал Бартлетта взглядом и завидовал ему. Через несколько мгновений американец затерялся в ваньчайской толпе.

Горнт вдруг ощутил страшную усталость. «Слишком все это в точку, слишком здорово, слишком легко. И все же... и все же!» Трясущимися пальцами он достал сигарету и закурил. «Откуда у Бартлетта документы?»

Взгляд неумолимо возвращался к Пику. Горнт был одержим Большим Домом и огромной ненавистью, заставившей снова вспомнить предков: сэра Моргана Брока, которого Струаны разорили, Горта Брока, убитого Дирком Струаном, Тайлера Брока, преданного собственной дочерью. Сам того не желая, он вновь повторил клятву мести, которую принес отцу, а его отец дал своему — и так до сэра Моргана Брока. Оставшись без гроша в кармане, разоренный собственной сестрой, «Каргой» Струан, сэр Морган, парализованный, тень человека, умолял от имени всех призраков семьи Брок отомстить Благородному Дому и всем потомкам самого гнусного человека, который когда-либо жил на земле.

«О боги, дайте сил, — молил Квиллан Горнт. — Пусть окажется, что американец говорит правду. Я отомщу».

28

10:50

Абердин изнывал под лучами солнца, которые пробивались сквозь тонкую пелену туч. Стояла душная липкая жара: девяносто два градуса по Фаренгейту[161] при девяноста процентах влажности. Было время отлива, и тягостное напряжение дня усугублялось вонью гниющих водорослей и отбросов на обнажившихся отмелях.