Дела Разбойного Приказа-6королев Тюдора. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Булыга Сергей Алексеевич

И Зюзин потёр руки от удовольствия. Потом вдруг спросил:

– Кто тебя к дуре послал? Годунов?

Трофим молчал.

– Годунов! – ещё раз сказал Зюзин. – Годунов и Бельский. Я всё знаю! Ты от царевича вышел, а они уже стоят. Ты говоришь… А они отвечают! Всё знаю! Тоже дураки! – Но тут же вдруг замолчал, насупился, потом сказал: – А вот что было у царевича, про то не знаю. А ты спьяну забыл! Понял? Ведь забыл же всё, что было у царевича, о чём был разговор? Забыл?

– Забыл, – потерянно сказал Трофим.

– Вот то-то же! – воскликнул Зюзин. – Выпил водки и забыл. Кто же такое помнить хочет? Кому голова не дорога? А вот про эти листы, – и он опять хлопнул по столу, – про них ты всё помнишь. И если вдруг спросят, ты им что ответишь, кто убил?

Трофим сглотнул ком и сказал:

– Марьян.

– Побожись!

Трофим молча перекрестился и подумал: Господи, помилуй!

Господь молчал. Трофим ещё раз перекрестился. Его пробил пот. Зюзин усмехнулся и сказал:

– Ну вот, когда дело сделано, можно и передохнуть. Иди к себе и жди там. Когда нужен будешь, позовут. А придут звать, чтоб был на месте. Понял? Или голову вот так! – и он показал по горлу.

Трофим кивнул, что понял.

– Вот и всё, – сказал с усмешкой Зюзин. – Пока сам не возьмёшься, ничего не сделают. А так р-раз! – и с плеч долой. И завтра уже поедешь к своей Гапке, и с гостинцем. Царским! А пока иди, глаз не мозоль, скотина.

Трофим развернулся и вышел.

38

Трофим вышел от Зюзина, закрыл за собой дверь и, мимо Амвросия и его стрельцов, пошёл к себе. Ни стрельцы, ни Амвросий не сдвинулись с места. А и верно, подумал Трофим, чего им теперь за ним ходить, он же и так теперь их – с потрохами. Листы подписал, не читая. Да и гори они огнём, эти листы! И, больше ни о чём уже не думая, Трофим шёл по Государеву дворцу и так дошёл до Козлятника, а там свернул под лестницу и вошёл в свою каморку.

Дух в каморке был тяжёлый. Трофим подступил к окну, открыл заслонку. Сразу потянуло холодом, свежим морозцем. Трофим подтянулся, посмотрел в окно. Ничего там видно не было, только небо да кусок стены. Да снег, который сыпал медленно, крупными хлопьями. Вот уже и зима наступила, подумал Трофим, и сегодня воскресенье. Сейчас, если бы он был в Москве, зашёл бы к Фильке, и с ним вместе подался бы на Балчуг, в кабак. А что! В воскресный день после обедни – святое дело, как сказал бы Филька. А в кабаке бы сели, где всегда садятся, в дальнем углу, возле печи, а если бы кто там сидел, Матвей тех прогнал бы. Матвей это может, да и Матвеево это дело – смотреть за порядком. И вот они сели бы там, Филька щёлкнул пальцами – и сразу прибежал Силантий. Трофим достал бы овчинку, показал, сказал, что они с проверкой. Силантий бы оскалился, а зубы у него гнилые, тьфу, закивал бы и спросил: чего? Трофим ответил: как обычно. И Силантий одна нога здесь, другая там, принёс бы им по чарке и закусить чего-нибудь. Трофим, глядя на него, отпил бы и спросил: а не разбавлена? А Филька бы сказал: чего-то непонятно. Силантий бы кивнул и убежал. А пока они бы выпивали да закусили, Силантий принёс бы ещё… Ну и так далее, до самой ночи. А в понедельник с раннего утра на службу. С больной головой!

А тут что будет в понедельник? Трофим отвернулся от окна и осмотрелся. Да что там было рассматривать? Две лавки, на них тряпки и овчины, и ещё лавка у окна, вместо стола. В красном углу – икона. Трофим перекрестился на неё, прошёл и сел на свою лавку. И подумал, что, может, зря он так себя костерит. Ну и написал на Марьяна. А что, лучше было бы на кого-нибудь другого написать? Совсем ни на кого не написать не дали бы, а на Марьяна написал, и дальше что? Да ничего! Марьян уже убитый человек, его во второй раз не казнишь. И ни на кого доноса из него не выбьешь. Так что никому беды не будет от того, что подмахнул эти расспросные листы, даже, напротив, всем как бы вышло послабление – никого больше трепать не будут, подумал Трофим….

И вдруг его как огнём обожгло! А что он подписал? – подумал. Верно ли, что на Марьяна?! Он же не читая подписал, мало ли что Зюзин мог ему подсунуть? Вдруг Трофим на себя подписал?! А что! И такое бывало! Государев думный дьяк Григорий Шапкин вот уж до чего был голова, а когда за него вдруг взялись, это уже после Новгорода было, когда все, кого Бог миловал, в Москву вернулись… Вдруг Шапкина взяли в расспрос, опять про те подпорченные гири новгородские и начали срамить: ты почему, когда царство шаталось, невесть чем занимался?! И в хомут его! В том же Разбойном приказе, которым он ещё вчера заведывал, на той же дыбе, на которой раньше других поднимал, сам поднялся! И Сидор, наш же разбойный палач, любимец шапкинский, его теперь…

А! Что и вспоминать! Трофим вздохнул.

Вдруг за окном послышались колокола. Трофим подскочил, прислушался…

Колокола перестали звонить. И это совсем не по царевичу. Это они часы отбили. А куда Клим ушёл? А что будет дальше? Да никто не знает, что тут будет дальше. Знать может только один, да и тот сейчас, наверное, лежит и ничего не говорит, и ничего не понимает. Может, опять лекаря к нему призвали, а, может, Софрон не позволил, сказал: сам выхожу. И он это может, про это все знают, Софрон, говорят, уже не раз…

Вдруг кто-то тюкнул в дверь – очень несмело. Пресвятая Богородица, только и успел подумать Трофим, как дверь открылась, и в каморку вошёл Савва-истопник – тот самый Савва, который был тогда при всём, что там, в покойной, сотворилось. Вид у Саввы был напуганный. Трофим мысленно перекрестился и велел:

– Дверь закрой.

Савва закрыл. Трофим поманил его рукой. Савва подошёл, остановился прямо перед ним и опустился на колени. Глаза у Саввы были красные, мокрые, губы дрожали. Трофим, сам не понимая, что делает, достал целовальный крест. Савва приложился к нему и пообещал говорить, ничего не скрывая, и как на духу. Трофим усмехнулся, спросил:

– Чего ты это вдруг?

А сам подумал, а не привёл ли Савва за собой кого-нибудь, не стоит ли кто сейчас за дверью и не слушает ли? Савва как будто это понял, и сам сказал:

– Чист я, как слеза, боярин. Ушли они все к царевичу, а я к тебе побежал.

– От Ефрема? – недоверчиво спросил Трофим.

– Нет, от себя, – сказал Савва. – От Ефрема нас всех ещё утром отпустили, как только нашли Марьяна.

Ага, подумал Трофим, ну что ж, такое могло быть. И снова сунул Савве крест. Савва его опять поцеловал.

– Рассказывай. Как на духу, – велел Трофим. – Но скоро говори! А то мало ли!

И он покосился на дверь. Савва понимающе кивнул и начал – очень осторожным шепотом:

– Я тогда вошёл в покойную и вот так дрова несу, в охапке. А они стоят возле столика, на меня не смотрят и молчат. Но чую, только что говорили. И говорили яро – оба красные! Эх, думаю, только бы половицы не скрипнули, в этой тишине их сразу будет слышно, а царь-государь такого, ох, не любит! И я по одной досточке иду, ступаю по гвоздям, там через пол-аршина гвоздь, на гвоздь наступишь – не скрипит. И вот иду, не скриплю, да и что там идти, шесть шагов… А царь-государь царевичу вдруг говорит очень сердито: «Ты что это, Ваня, опять мне перечишь?! Я тебе разве неясно сказал?!» А царевич: «Нет, не ясно!» И ещё вот так гыгыкнул, очень зло. Тут царь-государь, не удержавшись: «Ах, ты так?!» И посохом его по голове! И посохом! «Вот тебе, дурень, Псков! Вот тебе, дурень, войско!» И ещё! Прямо в висок! Царевич сразу зашатался – и на пол. И лежит, как сноп. Царь перепугался: «Ваня! Ванечка!» Посох отбросил – и к нему. А тот уже не отзывается, лежит, закатил глаза. Полголовы в кровище. Царь на него пал сверху – и рыдать, трясти его! Тут я дрова и выронил. Посыпались они, затарахтели. Царь сразу вскинулся, на меня поворотился, смотрит… А я вижу только посох. Он рядом лежит, весь в крови. А у царя-государя глаза как уголья! Ох, мне тогда стало боязно! Сейчас он, думаю, начнёт кричать: «Савка царевича убил! Савка убил! Савка!» И кому все поверят? Ему! И я тогда в дверь и кричать: «Царевича убили! Царевич убился! Зацепился за порог, об приступочку виском – и насмерть!» Я же тогда и вправду думал, что он совсем убился. Я же не знал, что он так долго будет помирать и у него можно будет спросить, кто его так посохом…