'Фантастика 2024-146'. Компиляция. Книги 1-24 - Антон Дмитриевич Емельянов

одно из этих упущений, и я на мгновение замер перед собором святых Петра и Павла. Там тоже шла своя жизнь. Что-то пел церковный хор, толпились обычные горожане, ставя свечки за здравие и упокой своих родных. Обычная жизнь, которая благодаря нашему упорству и мужеству, пусть на время, но вернулась в мирное русло.

Я принял решение и взмахнул рукой, подзывая одного из замерших в ожидании окончания службы возниц.

— К стоянке Волынского полка, — я запрыгнул в коляску.

— Есть, ваше благородие, — по-военному ответил крупный мужик, видимо, бывший солдат, и уже скоро мы катили в сторону третьего бастиона.

Раньше мне бы пришлось выйти где-то за километр и дальше идти пешком, сейчас же благодаря перемирию меня прокатили прямо до позиций. И там оказалось довольно людно. Я узнал того самого поручика, который меня приглашал. Рядом с ним стоял полковник Хрущев — если бы не более темные волосы, его прическу можно было бы спутать с прической Меншикова. На груди полный набор Анны, Станислав и Владимир 4-й степени. А повоевать ему пришлось…

От полковника мой взгляд скользнул вниз и остановился на лежащем у его ног теле, над которым склонились еще две знакомые фигуры. Гейнрих и Пирогов — значит, хорошо, что не поехал в госпиталь…

— Ну, что вы скажете? — ветер донес до меня голос Хрущева. — Этот человек без формы, но он атаковал наш разъезд.

— Не спешите, Александр Петрович, — ответил Пирогов, продолжая неспешно осматривать тело.

— Но это ненормально! — Хрущев принялся ходить из стороны в сторону. Сразу стало понятно, как он заслужил свои награды: сидеть на месте этот человек просто не умел. — В него выстрелили, а он просто взял и попытался уйти. Поручик Жаров кричит ему «стой», шашкой перед лицом машет, а он прет, словно смерти не боится!

— Возможно, этого человека опоили опиумной настойкой. Она может давать подобный эффект, — предположил Гейнрих, а я сразу задумался, кому же мог понадобиться подобный исполнитель.

— Не было никакой настойки, — отмахнулся Пирогов. — Обычный шок от пулевого ранения. Классическая картина. Бледность кожных покровов и слизистых оболочек, холодный пот, гусиная кожа, низкая температура тела и слабый нитевидный пульс. Ну и, конечно, падение мышечного тонуса, апатия при сохраненном сознании.

— Но сейчас он лежит без движения, а тогда шел. При одной и той же ране как такое возможно? — это включился в разговор уже полковой доктор.

— У шока есть две фазы. Первая — фаза возбуждения, в которой организм словно перехватывает контроль и пытается убраться подальше от места, где ему сделали больно. Все это без участия сознания, которое закрывается в кокон от окружающего мира. Именно это вы видели при задержании этого человека. И вторая фаза — то, что мы наблюдаем сейчас. Это фаза угнетения, когда сил спасаться нет, и тело переходит в максимально пассивный режим.

— Но почему так происходит? — спросил Гейнрих.

— Наш организм очень разумен, коллега. Получив тяжелое ранение, он пытается спасти то, что ценнее всего — мозг и сердце. Остальное тело словно исключается из цепочек питания кровью и нервной деятельности, и, если в скором времени не удастся вывести больного из подобного состояния, он умрет.

— И этот умрет? — вопрос задал уже знакомый поручик. Видимо, он и есть тот самый Жаров, что проводил задержание.

— В обычной ситуации я бы дал именно такой прогноз, но… — тут Пирогов обернулся на мои шаги и улыбнулся. — Но благодаря одному молодому человеку у меня появилась новая теория, которая, надеюсь, сможет помочь.

Еще не закончив говорить, Пирогов поднялся на ноги и принялся раздавать распоряжения о подготовке к операции. Крахмальная повязка для фиксации перелома, эфир для анестезии, спирт и йодовый раствор для дезинфекции. Саму операцию было решено проводить в медицинской палатке, и посторонних туда не пустили. Тем не менее, даже увиденного оказалось достаточно, чтобы оценить уровень Николая Ивановича. Разве что у меня был только один вопрос.

— А почему не гипс, а крахмал?

— Пирогов считает, что гипс слишком тяжелый и неудобный, — пояснил Гейнрих. — Так что нам всем пришлось от него отказаться. В некоторых вещах Николай Иванович не терпит возражений.

— А что вы думаете про усыпление больных с помощью эфира? — спросил местный доктор. — Я слышал, что в Америке был такой дантист, Уильям Мортон, так он пытался использовать закись азота. Говорил, что даже шесть раз успешно проводил с ней операции, но потом устроил публичный показ и… Парень, которого он обезболил, стоило только его коснуться, вскочил на ноги и убежал.

Я только головой покачал. Закись азота же вполне рабочий инструмент: не идеальный, но точно лучше хлороформа или кокаина, которые скоро начнут использовать. А из-за нестандартной реакции конкретного организма ее просто взяли и вычеркнули из практики на десятки лет.

Тем временем Гейнрих принялся рассказывать об успехах Пирогова в применении эфира, а я аккуратно сместился в сторону. Все же я пришел сюда не на случайного раненого посмотреть, а к полковнику Хрущеву.

— Александр Петрович, — я тихо поздоровался. — Вы несколько дней назад приглашали меня на разговор.

— Григорий Дмитриевич? — Хрущев прищурился, не сразу узнав меня. Впрочем, мы же раньше лично и не общались. — Если честно, не помню такого. Не скажу, что у меня нет вопросов по вашим изобретениям, но…

— Несколько дней назад поручик из вашего полка приносил приглашение. С такой еще интересной эмблемой, — я огляделся по сторонам в поисках Жарова, но того уже и след простыл.

— Жаров? Вот зараза! — Хрущев выругался и закрутил головой. — Обещал же, что бросил эти свои столичные дела!

Я пока ничего не понимал, но тут точно творилось что-то необычное. Несколько человек по приказу полковника попытались найти Жарова, однако тот исчез не только с позиции, но, кажется, и из города ушел. Только через полчаса все немного успокоились, и заглянувший на огонек Дубельт отвел в сторону меня и Хрущева.

— Возможно, это просто шпионские игры, а возможно, и что-то большое, поэтому попрошу вас быть предельно серьезными, — начальник третьего отделения и сам выглядел усталым и осунувшимся.

— Вы говорили, что не стоит сильно карать за увлечения юности, — Хрущев продолжил какой-то их старый разговор.

— И пока у меня не появится доказательств обратного, я именно так и буду считать, — Дубельт никак