Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

Шеренга одинаковых дев в купальниках вскинула руки, обнажились идеально выбритые подмышки, началось прысканье.

– Чай на натуральных лепестках, нет, не эссенция, попробуйте…

В саду камней вновь распускаются розы… – ангельски-чисто запел полноватый гладко зачёсанный блондин с косичкой, – на глазах у древних богов при взгляде на нас выступают слёзы…

– Гребенщиков! – узнал, обрадовавшись, Соснин.

– Да, Борис! – улыбнулась длинноногая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке и вручила рекламку «Довлатовских чтений», – или я приглашала уже? Придёте? Вспомнили меня? Да, меня зовут Света, не путайте с Алисой, моей сестрой, а это Тима, мой… он акционер «Большого Ларька», свидания обычно назначает в «Самсон»-«Самсунге», вокруг грязь непролазная, панели-камни поломанные, тут уютно, – к ним направлялся рослый розовощёкий юноша в модной потёртой коже, на ходу откусывавший банан.

Как развязать моё кимоно… жаль… – пел Гребенщиков, – мы будем пить то, что есть, пока несут саке, пока несут саке…

– Зелёный чай бесплатно дают, для почек полезен, промывает.

Надо было время спросить – с досадою посмотрел на неподвижные стрелки. Бегущая строка на соседнем экране, который вырос, едва на него перевёл взгляд Соснин, призывала пить вино «Чёрный принц».

– Удивительно, очутившись в Петербурге, я, любитель горькой, пью бордосские вина, причём чаще, чем в Париже.

– Чем ещё вас удивил Петербург? – лучезарно улыбалась Ика, – остроглазая, коротко, под мальчика, остриженая ведущая с нежным овалом, затянутая в чёрную шерстяную кофточку; титры сообщали, что в подсерии «Лики и Блики» повторяется запись беседы «Наобум» с участием телезрителей, состоявшейся… Шанский с Икой сидели на угловом бледно-зелёном диване с красиво разбросанными жёлто-коричневыми плюшевыми подушками, слева и справа от дивана – стеклянные щиты-экраны, которые, хитровато подмигивая названию подсерии, ловили свет и отбрасывали блики на круглый стеклянный столик, слепящий, как зеркало, поймавшее зайчика.

– Многим, признаюсь, многим. Прежде всего – свободой! Все в стихийной свободе очутились внезапно, словно не убоялись фантастического трюка над пропастью – двойного кульбита без страховочной лонжи – и… приземлились в иной реальности.

Зайчик, выпрыгнув, ослепил Соснина.

– Откуда такая смелость?

– От неведения, как всегда. Мало кто и сейчас понимает, что все-все очутились на краю пропасти и чудесно спаслись. Я тоже заподозрить не мог такого.

– Почему кульбит двойной?

– Ну-у, советская цивилизация рухнула, привычно-тупая твердь ушла из-под ног, и все, зажмурившись, одномоментно кувыркнулись и в дикий капитализм, и в эру электронного глобализма. А свобода и там, и там. Да, потом, после двойного спонтанного кувырка началось приспособление к двум, сливавшимся в одну, незнакомым реальностям. Да, социальные советские навыки надо было поскорее позабыть в интересах собственного спасения, а… Что? Я не склонен абсолютизировать роль технических новшеств, но когда за мрачными десятилетиями идеологического подавления вмиг доступными сделались персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны, когда добывавшиеся долгими упорными трудами знания вмиг обесценились, заместившись информацией, добываемой нажатием кнопки, многолетние культурные традиции и жизненные привычки заместились фантомными болями, да, настало невероятное время свободы, как сон, как обморок, – Шанский в рельефном пуловере, белой рубашке с расстёгнутым под вторым подбородком воротом, излучал свежесть, уверенность; лукаво улыбнулся ошарашенному Соснину, не успевавшему понять и переварить услышанное, улыбнулся, словно спрашивал. – Ну как, согласен?

Зайчик запрыгал между стеклянными щитами-экранами.

– Неужели? – Ика кокетливо стрельнула подведёнными глазками, – у нас принято ругать авторитаризм, полицейский режим. Разве свобода – это не кегебешная спецоперация, призванная обмануть доверчивых иностранцев, здесь – выпустить пар?

– О, одного недоумка-иностранца точно обманули. Самоуничижение, успел заметить, стало хорошим тоном, но ведь в России не принято жить-поживать, добра наживать, в России вечно идеального хочется, а мечтать, как известно, не запретишь, сие – хроническая болезнь не в меру прогрессивной русской интеллигенции; пора бы разрешиться ей смертельным исходом.

– На крышке гроба собрались поплясать?

– Я не злопамятный… и вообще пышных похорон не будет, хлипкая самонадеянная прослойка пламенных борцов за абстрактный всенародный идеал угаснет тихо. Отомрёт традиционный российский придаток власти, а уж подхалимничали ли, славили власть или дрожали от страха, искренне и беззаветно боролись, изобличали – не будет иметь значения. Вся эта совестливо-бессовестная реликтовщина отомрёт за ненадобностью. Ика, как вам удалось втравить меня в политическую дискуссию?

– Минуточку, у нас звонок… пожалуйста, вы в прямом эфире.

– «Наобум»? Ваш гость, что, бога за бороду ухватил, всё ему ясно?

– Увы, далеко не всё, но многое со стороны виднее.

– Зачем интеллигенцию оскорблять? Приехали погостить, сразу в русскую душу плюнули!

– В вашу кристально-чистую индивидуальную душу я не плевал, а вот в болотную метафизику коллективной, трусливо-бунтарской русской души, самозабвенно и гибельно алчущей невозможного, давно пора… гудки, гудки.

– Обидно, звонок сорвался.

Шанский не без удовольствия отпил вина.

– Примем ещё звонок… Пожалуйста!

– Откуда вдруг взялось столько ненависти? От свободы? Злоба разлита в воздухе, дышать нечем, – пожаловался женский интеллигентный голос, – и власть безжалостная, за наш счёт набивает свои карманы.

– Рабы, отпущенные на свободу, дорываются ли они до власти, остаются внизу, такие злые, завистливые, – округлив глаза, скроив идиотскую рожу, сочувственно вздохнул Шанский; Ика вздохнула тоже.

– Люди душевности, сердечности ждут.

– От власти?! Патология.

– Несколько слов о вашем пути.

– Мне не довелось сосчитать ступеньки служебной лестницы.

– Сразу наверх взлетели?

– Нет, о первую ступеньку споткнулся, я не был усидчивым Акакием Акакиевичем, даже до шинели не дослужился.

– Вы слышали про его труды? – спросила Света и одёрнула юбочку. Пока Соснин соображал какие-такие труды сверх неустанного устного творчества могли быть у лентяя-Шанского, Тима дожевал банан и сказал. – Весёлый дядечка, меня с ним познакомил отец на лекции, которую «Большой Ларёк» в партнёрстве с ФСБ и «Райской раковиной» для Всемирного Клуба Петербуржцев спонсировал, – так всё в лекции раздраконил, класс.

– Действительно, сильнейшее впечатление, – сказал с восторженно обводящим телевизионную вселенную взглядом, – крах, абсолютный крах рабской, византийско-ордынско-советской метафизики, исконно питаемой несвободой, крах свершившийся, но – неосознанный, даже незамеченный. И ведь собирались века под коммунистическим зверем жить, мечтали только б притупить ему зубы, надзор ослабить, а он возьми да издохни. Всё – сбылось. Всё, о чём и помыслить не осмеливались, накрывшись с головой одеялом, но изменений будто не видят.

– И чем грозит инерционная интеллигентская слепота?

– Торжеством исторической безответственности, маскируемой стенаниями, грёзами о достойном их самих, просвещённом, совестливом правителе.

За витриной прошествовали две пикетчицы с самодельными картонными плакатиками: «Чубайса – на нары!», «Банду Ельцина под суд!».

– У нас звонок, пожалуйста.

– Интеллигенция, что, не должна бороться за идеалы?

– Увы, сие уже не борьба, а истерика депрессантов, возводящих непримиримые риторические бастионы тогда, когда никто их им не мешает строить; главная и заведомо благородная интеллигентская идея – непрестанная окопная война с властью, булавочные уколы под видом штыковых атак против ненавистных манекенов-символов, но окопная война знает лишь окопную правду! Догадываетесь, чего всегда жаждет левая интеллигенция, хотя в этом сжигающем её желании чаще всего вслух не признаётся?

– Чего же?

– Она жаждет власти для себя, власти жестокой и безраздельной, с замахом на галактические масштабы. Помните, что случилось, едва фанатичный симбирский интеллигент её-таки захватил? Сказка про белого бычка… Вот почему теперь, после августовского перелома, тихие, терпеливо делающие своё дело оппортунисты мне милее беззаветных борцов, подхвативших уценённые, но всё ещё пьянящие нищих лозунги. Страстные призывы к свободе при безбрежных свободах, ныне всех захлестнувших, и вовсе превращают громогласную борьбу за очередное светлое будущее в фарс, саму мысль о новой, но на сей раз справедливой революции толкают на очередной и – уж точно – фарсовый круг. Пора бы успокоиться, научиться говорить, когда тебе не затыкают рот. Впрочем, процитирую мудреца: высшая свобода – это выбрать рабство по своему вкусу.