Весь Роберт Джордан в одном томе - Роберт Джордан

и замолк, бросив опасливый взгляд на жену. Та не отводила взгляда от Тэма. — Сказать по правде, — продолжил мастер ал'Вир тихо, — они, кажется, пришли в замешательство, как и мы. Сомневаюсь, чтобы они обрадовались, обнаружив тут Айз Седай или Стража.

— Да уж вряд ли, — ухмыльнулся Ранд.

Если Морейн сказала правду об этом, то, скорей всего, правду она сказала и об остальном. Ранд подумал было о том, чтобы спросить совета у мэра, но мастер ал'Вир явно знал об Айз Седай не намного больше, чем любой другой в деревне. Кроме того, ему не очень хотелось рассказывать даже мэру о том, что он знает, — о том, что, происходит, по словам Морейн. Он не был уверен, чего боится больше — того, что его поднимут на смех, или того, что ему поверят. Юноша провел большим пальцем по рукояти меча Тэма. Его отец побывал во внешнем мире; и он должен знать об Айз Седай больше, чем мэр. Но если Тэм на самом деле бывал вне Двуречья, тогда, быть может, его слова в Западном Лесу... Юноша с силой провел руками по волосам, разгоняя эту вереницу мыслей.

— Тебе нужно поспать, парень, — сказал мэр.

— Да-да, нужно, — присоединилась к нему миссис ал'Вир. — Ты же почти валишься с ног.

Ранд удивленно уставился на нее. Он даже не заметил, когда она отошла от его отца. Да, ему нужно поспать; и от этой мысли он зевнул.

— Можешь прилечь на кровать в соседней комнате, — сказал мэр. — Там уже камин разожгли.

Ранд посмотрел на отца. Тэм по-прежнему спал глубоким сном, и юноша снова зевнул.

— Я бы здесь остался, если не возражаете. Пока он не проснется.

Решение этого вопроса мэр предоставил миссис ал'Вир: уход за больным — ее дело. Она поколебалась и согласно кивнула.

— Но ты не будешь его будить, пусть он проснется сам. Если ты потревожишь его сон...

Ранд попытался было сказать, что будет выполнять все ее распоряжения, но слова потерялись в очередном зевке. Миссис ал'Вир с улыбкой покачала головой:

— Ты-то точно уснешь сразу же. Если хочешь остаться, то подвинься поближе к огню. И перед сном выпей немного говяжьего бульона.

— Обязательно, — сказал Ранд. Он готов был согласиться со всем, лишь бы остаться в этой комнате. — И я не стану его будить.

— Да уж, прослежу, чтобы не разбудил, — сказала миссис ал'Вир твердым, но добродушным голосом. — Я принесу тебе подушку и пару одеял.

Когда в конце концов дверь за четой ал'Вир закрылась, Ранд подтащил единственный в комнате стул к кровати, поставив его так, чтобы можно было смотреть на Тэма, и устроился на нем. Миссис ал'Вир была права, говоря, что ему надо вздремнуть, — при каждом зевке у него трещали челюсти, — но пока еще засыпать ему нельзя. Тэм в любую минуту может проснуться, и, скорей всего, ненадолго. Нужно подождать.

Он морщился и вертелся на стуле, рассеянно отодвигая эфес меча подальше от ребер. Ранд постоянно возвращался к запрету Морейн что-либо рассказывать кому бы то ни было, но, в конце концов, это же Тэм. Это... Он решительно сжал челюсти. Мой отец. Моему отцу я могу рассказать все.

Ранд поерзал немного и откинул голову на высокую спинку стула. Тэм — его отец, и никто не может приказать ему говорить или не говорить со своим отцом. Ему просто нужно подождать и не заснуть, пока не проснется Тэм. Ему просто нужно...

Глава 9

О ЧЕМ РАССКАЗАЛО КОЛЕСО

Ранд бежал, сердце бешено колотилось, и он в смятении оглядывал окружающие его со всех сторон голые холмы. В эту местность весна не опоздала, — сюда она вообще никогда не приходила, да и не придет. Ничто не росло на этой промерзшей земле, хрустевшей под сапогом, лишь кое-где виднелись клочки лишайника. Ранд протиснулся между валунов высотой в два человеческих роста, припорошенных слоем пыли, словно на них никогда не падала ни единая капля дождя. Солнце — распухший кроваво-красный шар — немилосердно палило, сильнее, чем в самый жаркий летний полдень; его лучи жгли глаза, оно словно застыло на месте в опрокинутом свинцово-сером котле неба, где на горизонте клубились и перекатывались пронзительно-черные и серебристо-серые облака. Но от крутящегося облачного водоворота не чувствовалось даже самого слабого порыва ветра, и, несмотря на зловещее солнце, воздух обжигал зимним холодом.

Ранд на бегу оглянулся через плечо, но преследователей своих не увидел. Лишь унылые холмы да черные зубья гор, над которыми курились плюмажи темных дымов, сливающихся вверху с беспорядочно крутящимися облаками. Хоть погоню он и не заметил, но услышал ее: следом несся вой, грубые, азартно улюлюкающие голоса, предвкушающие скорую кровавую развязку вопли. Троллоки. Все ближе, а силы на исходе.

В отчаянном броске Ранд вскарабкался на вершину острого, как нож, гребня горы и со стоном упал на колени. Скальная стена тысячефутовым утесом отвесно обрывалась в громадное ущелье. Бледная туманная дымка окутывала дно каньона, по ее плотно-серой поверхности пробегали мрачные волны, накатываясь и разбиваясь об утес внизу, но гораздо медленнее, чем неторопливые океанские валы. На мгновение клубы тумана наливались красным, будто под ними вспыхивали, и угасали громадные языки пламени. В невидимых глубинах долины рокотал гром, в сумраке высверкивали молнии, устремляясь порой вверх, к небу.

Но не сама долина отняла у Ранда силы и наполнила его душу безысходностью. Из самой середины клубящихся паров вздымалась гора, гора выше любой из Гор Тумана, что он видел, гора столь же мрачная, как потеря всех надежд. Именно этот черный пик, кинжалом вонзившийся в небеса, стал источником опустошенности и отчаяния. Он никогда не видел ее прежде, но узнал. Воспоминание о ней ускользнуло от него, словно ртуть, едва он попытался ухватить его, но воспоминание об этой горе было с ним. Он знал: эта память — с ним.

Невидимые пальцы коснулись Ранда, потянули за руки и за ноги, пытаясь утащить к горе. Тело дернулось, готовое подчиниться. Руки и ноги напряглись, будто он мог впиться пальцами рук и ног в камень. Призрачные струны обвили сердце, притягивая его, призывая к горному шпилю. Слезы заструились по лицу, и он осел на землю. Он чувствовал, как воля его вытекает, словно вода из дырявого ведра. Еще немного, и он пошел бы на зов. Он повиновался бы ему, сделал бы так, как приказывали. Внезапно он понял, что в нем осталось еще чувство — гнев. Подталкивать его, тянуть его, будто он овца, которую ведут в загон? Гнев свернулся тугим клубком,