Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

— А зачем пошли туда, не ведаешь? — спросила Ксения, вспоминая, как зол был Владислав, получив вести из Замка. — Что там в приграничье?

— Вестимо, что! — всхлипнула Мария, и Ксения похолодела.

Как она сама не додумалась до того! Владислав говорил ей и не раз, что часть земель его граничат с вольницами казацкими, что часто проходятся по соседям огнем и мечом, грабя, насилуя, убивая. Еще и двух десятков лет не минуло с той поры, как прошлись по землям, в том числе и Заславским, казацкие ватаги под атаманством Косинского и Наливайко, с которыми бился вместе с панами Острожским и Вишневецким пан Стефан.

Ксения знала по рассказу Владислава, что эти «вольные люди порой сущие дьяволы, коли запах крови учуют». Оттого и молилась перед образами тем вечером долее обычного, умоляя Богородицу охранить ее любимого и от пули, и от стрелы, и от сабли лихой. Потом, уже после молитвы, она долго лежала, прислушиваясь к ночным звукам Замка — перекрикиваниям стражников, тихим ударам часов на башне. Тихо спала, свернувшись клубком, Мария — Ксения испугалась оставаться одной нынче ночью, а та и рада была не возвращаться в свою пустую без Влодзимежа постель.

Отчего казаки пошли на земли огнем и мечом ныне, когда большинство из них уже на квартирах зимних становилось? Отчего ныне, когда за окном стоял холод, да кружила метель? Что толкнуло их на то? Мысли крутились и крутились в голове Ксении, мешая провалиться в сон. Вновь вспомнила о том, что ее ведьмой считают в землях Владислава. Как и мати его некогда. Вот только она была шляхтянкой, пусть и православной, а Ксения же…

Как же все завертелось, запуталось! Как же тяжко от мыслей дурных! Ксения все крутилась и крутилась в кровати, пытаясь найти положение, в котором она точно провалится в сон, да только потревожила ненароком Марию, спавшую подле. Та, что прошептала во сне, но не проснулась, а только повернулась на спину, сложила руки на выступающем под тонким полотном рубахи животе.

Ксения не могла не взглянуть на этот пока небольшой холмик под руками Марии, нахмурилась, ощущая тяжесть на сердце от собственной пустоты. Она думала недавно, что тягостна — не кровила уже второй месяц, как вот снова этим днем пришли крови ежемесячные, приведя ее в отчаянье. Отчего не дает ей Господь дитя? В прошлый раз вон как получилось — едва ли не с первых дней, а нынче же уже несколько месяцев прошло, почти полгода минуло. Ксения вытерла слезинку, что вдруг упала с ресниц, подавила рыдание, что рвало грудь. Неужто прав тот шляхтич? Неужто кара ей за то, что в блуде живет?

Ксения промучилась бессонницей чуть ли не до поры, когда стало потихоньку светлеть за окном. Но и долгожданный сон не принес с собой покоя. Он снова вернул ее в тот темный лес, который уже не виделся ей во сне, как из Замка уехала.

Темные стволы деревьев, чернота широких еловых лап, снег, тускло мерцающий в скудном свете, льющемся с ночного неба. Она запыхалась, бежит, проваливаясь в снег по колено. Падает и снова встает. Озирается, в какую сторону ей идти. А потом снова приходит отчаянье — тот огонек, который вел ее, куда-то исчез, уже не виден среди еловых лап. Она оглядывается в отчаянье и страхе, зная, что он уже идет по следу, она слышала его шаги по хрустящему снегу, буквально кожей ощущала его дыхание. И тогда она кричит, громко и протяжно:

— Где ты? Где тыыыыыы?

— Панна, панна, — кто-то уже тряс ее за плечо, и Ксения дернулась в постели, как от удара, чувствуя, как от страха колотится чуть ли не в горле сердце.

— Что? Что? — резко села она в кровати и огляделась. Мария уже не лежала подле, ее вообще не было в комнате. Только паненки Малгожата и Берця — застыли у камина, грея ладони у огня, ждут, пока она пробудится, тихонько хихикая своему разговору. Служанка — та самая, полноватая, с рыжиной в волосах — трясла Ксению за плечо, возвращая из страны грез на грешную землю, смутилась, заметив, как перепугала панну.

— Проше панну простить меня, — покраснела служанка и быстро спустилась с кровати, коленями на которую ныне опиралась, на пол, расправила несуществующую складку на подоле платья. — Пан вернулся. Пани Мария решила, что панну надобно разбудить.

— Верно тебе пани Мария сказала, — Ксения, не сдерживая счастливую улыбку, что тут же скользнула по губам. Паненки уже подхватили платья и украшения, что выбрали для Ксении на этот день. Давеча панна приехала в простом мещанском платье, и некоторые до сих пор судачили в зале на этот счет, упирая, что никогда московитке не стать вровень с паннами, вот те и расстарались этим утром в подборе наряда, желая заткнуть злые рты.

Малгожата и Берця, перемигиваясь и обмениваясь понимающими улыбками, помогли служанке облачить Ксению в выбранное ими платье цвета пурпура, под стать истинному бископскому цвету, застегнули на шее ожерелье из разноцветных камней, вдели в уши серьги. По просьбе Ксении уложили волосы в простой узел, спрятав его в сетку из золоченных нитей, переплетенных меж собой замысловатым узором. Та спешила как можно быстрее выйти из комнаты, найти Владислава, что даже нетерпеливо постукивала туфелькой о каменный пол. А потом буквально сорвалась с места, когда последняя шпилька была заколота в волосах, даже не думая о том, спешат ли за ней паненки, успевают ли.

Только за дверью Ксения вспомнила о своем намерении взглянуть в зерцало за длинной шпалерой, делая первый шаг, чтобы развеять эти толки, так обидевшие ее, но возвращаться не стала, решила, что это дело подождет. Направилась быстрым шагом в комнату на втором этаже Замка, в семейном крыле, где обычно бывал Владислав, когда необходимо было обсудить насущные вопросы магнатства. Ее стены были отделаны деревянными панелями странного цвета — Ксения еще не видала такого, а из окон был виден город у подножия холма. Владислав говорил, что ему в этой комнате легче думается и потому выделял ее среди остальных небольших зал Замка.

Он действительно был тут. Обернулся на звук открывающейся двери, глаза так и вспыхнули огнем радости при виде вошедшей Ксении. Она тихонько затворила дверь и прямо от порога бросилась ему на шею, по пути уронив туфельку с правой ноги. Владислав подхватил ее, чмокнул легко в нос, забавляясь тем, как она снова недовольно надувает губы.

— Ты вернулся! — прошептала она вскоре, забыв о своем недовольстве, гладя пальцами по его лицу. Видно было, что он только с дороги — небрит, волосы взъерошены, от одежды пахло лошадью. Но Ксению ничуть не волновало, что ее платье тоже может пропахнуть этим запахом или испачкаться. Ей главное было только то, что он наконец-то рядом, что она обнимает его.

— Разве могло быть иначе? — улыбнулся Владислав, и сердце Ксении вдруг пустилось вскачь при виде нее. Она уже совсем позабыла, какая лучезарная у него улыбка, как задорно горят глаза, когда она касается и его очей. — Разве я не говорил тебе, что всегда буду рядом?

— Ты не ранен? — вдруг нахмурилась Ксения и с трудом успокоилась, когда он заверил ее, что ран у него нет, даже малейшей ссадины, ощупала быстро его руки и грудь, проверяя.

— Откуда ты ведаешь про то, где я был? — спросил он, недовольно сдвигая брови.

— Весь Замок говорит об том, — поспешила сказать Ксения, а потом тоже стерла улыбку с губ, взглянула на него сурово. — Я думала, у нас нет тайн друг от друга. Как и недомолвок. Много пожгли дымов?

— Много, — вздохнул Владислав. А потом отстранился от нее, присел в кресло, привлек ее к себе, обнимая за тонкий стан. Она смотрела на него сверху вниз и видела, как тягостно у него ныне на душе, как тяжело он переживает беду на своих землях. — Много дымов сожгли. Много людей порубили. И на разных сторонах, будто в догонялки играли все это время. Я — в одно село, а они уже в другом. И не догнать! Благо, пан Тынянский сумел отбить свои земли без моей подмоги. Там не так много потерь людских. А вот пан Ясилович… Он даже не вышел из своей каменицы с дружиной, засел за забором, пока людей в деревнях и селах, отданных ему в службу, жгли и убивали. Пес! Смердячий пес! — Владислав стиснул зубы, пытаясь обуздать свою ярость, которая так и не покинула его с того момента, как он увидел пепелища и трупы на своих землях. Ксения прижала его голову к своему телу, стала гладить по волосам, пытаясь помочь ему вернуть самообладание.