Римская история в лицах - Лев Остерман

Кроме прямой выгоды истощения сил противника, Брут, видимо, не очень доверял боевым качествам воинов Кассия, недавно потерпевших поражение. Чтобы укрепить их рвение, он обещал отдать солдатам после победы на разграбление города Фессалонику и Лакедемон, активно поддержавших Антония и Октавиана. Плутарх упрекает его за это:

«В жизни Брута, — пишет он, — это единственный поступок, которому нет извинения. Правда, Антоний и Октавиан, чтобы наградить солдат, чинили насилия, куда более страшные и, очищая для своих победоносных соратников земли и города, на которые те не имели ни малейших прав, чуть ли не всю Италию согнали с давно насиженных мест. Но для них единственной целью войны были власть и господство, а Бруту, чья нравственная высота пользовалась такою громкою славой, даже простой люд не разрешил бы ни побеждать, ни спасать свою жизнь иначе чем в согласии с добром и справедливостью, и особенно — после смерти Кассия, который, как говорили, иной раз и Брута толкал на чересчур крутые и резкие меры». (Там же. XLVI)

В середине октября 42-го года там же, близ Филипп, состоялось второе сражение двух римских армий. Вот как описывает Аппиан его начало:

«Таким образом, Брут против воли вывел войско, построил его в боевом порядке перед стеной (своего лагеря. — Л.О.) и наставлял воинов не выходить далеко за холм, чтобы им было возможно легко вернуться, если это понадобится, и чтобы им было удобнее обстреливать врагов с холма. С обеих сторон воины подзадоривали друг друга к битве. Тут и там наблюдалась большая уверенность и даже чрезмерная смелость: у одних она была вызвана страхом перед надвигающимся голодом, у других — естественным опасением, как бы они, принудившие полководца к выступлению, которое сам он хотел еще отсрочить, не показали себя хуже, чем обещали, слабее, чем хвастались... Такое же настроение внушал им своим строгим лицом Брут, объезжавший на коне войско...

Цезарь и Антоний, объезжая свои войска... еще строже убеждали их... «Мы нашли врагов, о мужи, — говорили они, — мы имеем тех, кого хотели получить за пределами их укреплений. Пусть же никто из вас не опозорит собственного своего вызова, оказавшись слабее на деле, чем в угрозах. Пусть никто не отдаст предпочтения голоду, бедствию неотвратимому и мучительному, перед укреплениями и трупами врагов. Их они предоставляют вашей храбрости, вашему оружию, вашей безумной отваге...» (Аппиан. Гражданские войны. IV, 125, 126)

После такой подготовки оба войска преисполнились жестокой решимости. Как тут же с горечью замечает Аппиан:

«В это время они уже вовсе забыли о том, что они — граждане одного государства. Они угрожали друг другу, как если бы природа и рождение создали их врагами». (Там же, 127)

Плутарх утверждает, что Брут не знал о гибели подкрепления, направлявшегося к триумвирам. Иначе он, по мнению историка, сумел бы воспротивиться преждевременному сражению. Примечательно, что это неведение Плутарх, писавший в пору расцвета Римской империи, приписывает вполне определенному «политическому выбору» и предусмотрительности... римских богов (!):

«Но власть, по-видимому, — пишет он, — не могла долее оставаться в руках многих, требовался единый правитель, и божество, желая устранить того единственного, кто еще стоял поперек дороги будущему правителю, не дало добрым вестям дойти до Брута. А между тем они едва не коснулись его слуха, ибо всего за день до битвы поздним вечером из вражеского стана явился перебежчик, некий Клодий, и сообщил, что Цезарь, получив донесение о гибели своего флота, жаждет сразиться с неприятелем как можно скорее. Но словам этого человека не дали никакой веры, и даже не допустили его к Бруту...». (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Брут. XLVII)

Чуть ниже историк меланхолически добавляет:

«Говорят, что в эту ночь Бруту снова явился призрак. С виду он был такой же точно, как в первый раз, но не проронил ни слова и молча удалился». (Там же, XLVIII)

Предоставим Плутарху описать и ход самого этого рокового для Брута сражения: «Тот фланг, что находился под прямым начальством Брута, взял верх над неприятелем и обратил в бегство левое его крыло. Конница своевременно поддержала пехоту и вместе с нею теснила и гнала расстроенные ряды противника (начало такое же, как в первом сражении. — Л.О.). Но другой фланг начальники, чтобы предотвратить окружение, растягивали все больше и больше, а так как численное превосходство было на стороне Цезаря и Антония, боевая линия истончилась в середине и потеряла силу, так что натиска врага выдержать не смогла и побежала, а те, кто совершил этот прорыв, немедленно ударили Бруту в тыл. В этот грозный час Брут свершил все возможное и как полководец, и как воин, но победы не удержал, ибо даже то, что было явной удачей в первой битве, теперь обернулось ему во вред...

В этот же час сын Катона Марк, сражаясь среди самых храбрых и знатных молодых воинов и чувствуя, что неприятель одолевает, тем не менее не побежал, не отступил, но, громко выкликая свое имя и имя своего отца, разил врага до тех пор, пока и сам не рухнул на груду вражеских трупов. И по всему полю падали мертвыми лучшие, самые доблестные, бесстрашно отдавая свою жизнь за Брута». (Там же. XLIX)

Однако судьба сражения была уже решена. Еще не зная размеров постигшего его войска поражения, Брут не стал искать смерти в бою, но постарался выбраться из окружения. Далее Плутарх описывает эпизод, хотя и не подтвержденный в рассказе Аппиана, но очень характерный для представления древних римлян о воинской доблести и чести. Поэтому, даже допуская возможность того, что эпизод этот следует считать легендой, я нахожу уместным представить его тебе, читатель:

«Среди близких его (Брута. — Л.О.) друзей был некий Луцилий, человек благородный и достойный. Он заметил, что отряд варварской конницы (видимо, из вспомогательного, не римского контингента. — Л.О.), не обращая внимания ни на кого из беглецов, упорно гонится за Брутом, и решил любой ценой их остановить. И вот, немного поотстав от прочих, Луцилий кричит преследователям, что Брут — это он, и всадники поверили с тем большей легкостью, что пленник просил доставить его к Антонию: Цезаря, дескать, он боится, Антонию же готов довериться. В восторге от этой счастливой находки, восхваляя свою поразительную удачу, они повезли Луцилия в лагерь, выслав вперед гонцов, Антоний до того обрадовался, что, несмотря на поздний час — уже ложились сумерки, поспешил навстречу всадникам, а все остальные, кто узнавал, что Брута схватили и везут живым, сбегались вместе, и одни жалели об его злой судьбе, другие твердили, что он опорочил былую свою славу, сделавшись из недостойной привязанности к жизни добычею варваров. Конники были уже близко, и Антоний, не зная, как ему принять Брута, остановился, а Луцилий, когда его вывели вперед, без малейших признаков страха объявил: «Марка Брута, Антоний, ни один враг не поймал и, верно, никогда не поймает — судьба да не одержит такой победы над доблестью! Если же все-таки сыщут — живым или мертвым — он в любом случае окажется достоин себя и своей славы. Я обманул твоих воинов — и потому я здесь и без возражения приму любую, самую жестокую кару за свой обман». Все были поражены и растеряны, но Антоний, обернувшись к тем, кто привез Луцилия, сказал так: «Вас, друзья, эта ошибка, конечно, немало огорчает, вы считаете себя оскорбленными не на шутку. Но будьте совершенно уверены, вам досталась добыча еще лучше той, какую вы искали. Ведь искали вы врага, а привели нам друга. Что бы я стал делать с Брутом, если бы он живым попал в мои руки, — клянусь богом, не знаю, но такие вот люди пусть всегда будут мне друзьями, а не врагами!» Он обнял Луцилия и поручил его заботам одного из своих приближенных, а впоследствии мог твердо рассчитывать на его верность во всех случаях жизни, до самого конца». (Там же, L)

Благородное поведение Антония в этом эпизоде как-то не вяжется с тем неприглядным его обликом, который должен был сложиться у читателя после описания смерти Цицерона. Отнести весь эпизод к области фантазии историка мешает упоминание о том, что Луцилий оставался до конца дней связанным с Антонием. Чуть ниже я попытаюсь разрешить это противоречие, а сейчас продолжу описание событий дня.

Оторвавшись от преследователей, Брут вместе с сопровождавшим его отрядом укрылся в лесу на склоне холма за рекой. Он остановился, но его спутники настаивали на том, что медлить нельзя и надо бежать дальше. Тогда, продолжает свой рассказ Плутарх:

«...Брут, поднявшись, отозвался: «Вот именно, бежать, и как можно скорее. Но только с помощью рук, а не ног». Храня вид безмятежный и даже радостный, он простился со всеми по очереди и сказал, что для него было огромной удачей убедиться в искренности каждого из друзей. Судьбу, продолжал Брут, он может упрекать только за жестокость к его отечеству, потому сам он счастливее своих победителей — не только был счастливее вчера или позавчера, но и сегодня счастливее: он оставляет по себе славу высокой нравственной доблести, какой победителям ни оружием, ни богатствами не стяжать, ибо никогда не умрет мнение, что людям порочным и несправедливым, которые погубили справедливых и честных, править государством не подобает.