Мой ангел злой, моя любовь… - Марина Струк

— В кабинет отнесите. Там пусть все необходимое сделают. И за отцом Иоанном пошлите, — сказала и поразилась тому, как спокоен голос ныне. Даже не дрогнул. А потом развернулась к дому, когда комердин отца позвал от дверей, передав, что отец приказал разузнать, что за суматоха у подъезда. И так же медленно и отстраненно пошла в переднюю и далее — вверх по лестнице, по плохо освещенным коридорам, шагнула к отцу в спальню. Тот лежал в подушках, такой же бледный, как Петр на сене в телеге, и она на миг даже дышать перестала.

— Что там, душа моя? Стряслось что-то? — поманил к себе Анну отец, и она двинулась к нему, благодарная, что в комнате мало света, что он не видит в полумраке ее лица.

— Ничего не стряслось. Просто мерин сбросил Петрушу в полях нынче. Насилу отыскали животину.

— Что с Петрушей? — отец даже приподнялся в подушках, опираясь на дрожащие от напряжения руки.

— С Петром-то? Что может статься с Петрушей? Пара ссадин да попранное самолюбие, — даже улыбку умудрилась вставить себе на удивление, увеличивая сонм своих грехов, умножая ложь, в которой погрязла за прошлые дни. — Вы же ведаете, каков Петр, папенька! Ложитесь, — она уложила отца обратно в постель, поправила подушки и одеяло, погладила его ладони. — Не почитать ли вам, mon petit père? Для покойного сна вам…

Схватилась за одну из книг, что лежали на столике возле кровати, лишь бы отвлечь его от той суеты, что будет твориться на первом этаже всю ночь, от приезда отца Иоанна из села. Только раз отец открыл глаза и прислушался к происходящему внизу. Когда спустя пару минут после начала чтения, раздался долгий протяжный женский крик, полный отчаянья и боли.

— Кто это? — встревожился Михаил Львович. — Никак Полин наша?

— Полин, — согласилась Анна, снова кладя отцу ладонь на грудь, пытаясь успокоить его, отвлечь. — Мадам мне только нынче сказала о вашем решении в черницы ее отдать. А она ведь к Петруше… Вы ведь знаете… Отныне ей с Петрушей порознь быть. Так уж суждено. Только сказали, вестимо. Такое так просто не принять. Спите, mon petit père, спите покойно…

— Птички со зверьками не живут, не пара они, — устало и, как показалось Анне — оправдываясь, сказал отец, закрывая глаза. Анна же только губу прикусила на миг, пытаясь выровнять дыхание, открыла книгу на той странице, на которой прервали чтение вчера, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее.

Она настолько сосредоточилась на чтении, совсем не вникая в смысл произносимых слов, не понимая перипетии сюжета, что не сразу заметила, как дыхание отца стало ровным и тихим, как он заснул. И только тогда она позволила себе тихонько заплакать, уткнувшись лицом в одеяло, которым был накрыт отец, зажимая себе рот ладонью, чтобы не потревожить спящего своим тихим воем.

Глава 31

Петра хоронили в непогоду. С утра было солнечно — так и блестело в лучах снежное полотно разноцветьем искр, но только вынесли гроб из передней, как небо заволокло нежданно пришедшей откуда-то из-за парка серой тучей, посыпалась мелкая морось, больно и неприятно холодившая лицо. Люди кутались в эшарпы, поднимали вороты шинелей и рединготов, пряча лица от снега. Тихо пели церковные певчие, которых позвали проводить молодого барина из дома, не сбиваясь ни в едином слове, как ни пытался ветер подвигнуть их на то. Оттого и оставалось ему только полотнищами хоругвей играть, с которыми провожали молодого Шепелева к церкви.

Анна же шла за гробом, не замечая ни снега, ни ветра, что стал играть с креповой вуалью на ее шляпке. Она словно облаком была окутана каким-то странным спокойствием, ни одна черта ее лица не дрогнула за эти три дня, что читали над телом псалтырь.

— …верию, надеждию и любовию упокой Господи раба Твоего Петра, — произносила нараспев специально позванная в читательницы дьячиха, не отрывая глаз от открытого перед ней псалтыря, который по обычаю читали над усопшим три дня. А Анна не слышала ее, только смотрела на брата, лежащего на столе [489], на черты его лица, становившиеся с каждым днем все острее, на сомкнутые на груди руки, державшие образ Спасителя. Ей хотелось склониться над ним, заглянуть в его лицо и прошипеть: «Отчего? Как так могло случиться, что ты ушел от нас? Почему? И как мне быть? Как мне теперь одной быть?». Схватить за ворот мундира и трясти, выплескивая свою злость, кричать до тех пор, пока он не откроет глаза.

Но Анна тихонько сидела в уголке, выпрямив спину, не замечая неудобств этого положения. В черном платье с высоким воротом, в тонком газовом эшарпе, прикрывающим голову, одетая по правилам строгого траура. Почти не шевелилась за эти три дня на этом месте, только изредка выходила вон из дома глотнуть чистого морозного воздуха, ведь в комнате было жарко и душно от горящих свечей, пахло еловым ароматом смолки и сладким запахом фимиама. Дважды падала оттого в обморок Полин, и ее уносили лакеи под тихое причитание мадам Элизы. Она больше не рыдала и билась в приступе истерики, как это было в первый день, когда она рвалась в комнату, где обмывали тело, и мешала этому, цепляя за руки покойного, твердя в исступлении, что Петр только спит, чтобы его оставили в покое.

— Дайте ей опия! — не выдержала этого крика Анна тогда, опасаясь, что он заставит волноваться отца. — Дайте опия и заприте в покоях! Разве ж должно то?

Потому и боялась Анна присутствия Полин на отпевании в церкви и на погребении — пристало ли так убиваться? Даже жене стыдно так голосить по мужу усопшему. Была готова даже отдать приказ, чтобы Полин не пускали из дома в тот день, не допустили к панихиде и погребению. Но на удивление Анны, Полин, шатаясь, сошла вниз в это утро хладнокровная и спокойная, встала в уголке комнаты, где собирались соседи посидеть немного у гроба, прощаясь с покойным. А заплакала она тихонько в платок только тогда, когда подняли гроб на руки, когда понесли к выходу и далее с крыльца, когда запели певчие тихо и печально «Святый Боже, Святый Крепкий». Так и роняла слезы в комок тонкого полотна, прижимая его к лицу, не обращая внимания на то, как стали украдкой коситься на нее окружающие.

За то время, что были в церкви, непогода еще только усилилась, Анна видела это, когда поднимала глаза к окнам. Ветер швырял снег с силой в высокие узкие переплеты, словно злился, что его не пускают внутрь. И снова, глядя на лицо Петра, такое спокойное ныне, такое одухотворенное, Анна почувствовала приступ злости и боли. Почему? Почему так случилось? Почему ты ушел? По своей воле ли оставил ты нас, или роковая случайность оборвала твою жизнь? Для чего ты брал с собой ружье, которое после нашли у обрыва заряженным? Кто даст ответы на эти вопросы?