В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

Ему, очевидно, и была поставлена задача: снять напряжение многословной пустопорожней болтовней. Не менее 20 минут Гришанов "молотил гречку языком". К концу, люди, устав ловить смысл в бессмысленной речи, перестали слушать начали позевывать и вести разговор друг с другом. Тут-то и выдвинулся "ударный эшелон". На трибуну вышел Пономарев. Смысла в его речи было вряд ли больше, чем у Гришанова. Но это была бессмыслица на высоком идейно-теоретическом уровне. Он говорил о том, что программа - это вершина марксистской теории, что в ней разработаны коренные вопросы марксизма-ленинизма, а я лезу с обворовыванием покупателей и с другими мелкими вопросами. Он указывал на то, что "лучшие теоретические силы партии" трудились над созданием проекта (он, правда, "поскромничал", не сказав, что эти силы работали под его, Пономарева, руководством), что сам Никита Сергеевич посвятил много часов проекту. Я бросил реплику: "Так что же его и обсуждать нельзя?" Но и на это он не обратил внимания и продолжал молотить: "Вопрос с культом Сталина партия давно разрешила". Кто-то с места крикнул: "так он же не о сталинском культе говорил, а о новом". Но Пономарев опытный демагог. Он продолжал свое, и делегаты постепенно вошли в обычный тон партийной конференции. Выступал все же секретарь ЦК и, какую бы чушь он ни нес, ему полагались аплодисменты. И он их получал.

Когда он сошел с трибуны, уже можно было голосовать. И Гришанов провозгласил: "Кто за то, чтобы осудить выступление тов. Григоренко как политически незрелое и лишить его делегатского мандата?"

Я сидел в четвертом ряду амфитеатра и потому весь зал был перед моими глазами. Когда Гришанов провозглашал свое "за", я с тоской подумал: "Ну вот так. Все знают, что прав я, и все, как один, проголосуют за уничтожение меня". И вдруг... Что это? Нет леса рук. Поднимаются отдельные руки, и то не сразу, а как-то несмело, вслед за другими. Поднялись менее трети рук. И у меня новая мысль: "А ведь люди-то лучше, чем я о них подумал". Но в это время Гришанов спросил: "Кто против?" Я изумленно смотрю в зал: ни одной руки против не поднялось. "Кто воздержался?" - еще раз возглашает Гришанов. И снова ни одной руки. И Гришанов, который прекрасно видел ту же картину, что и я, радостным голосом заключает: "принято единогласно. Товарищ Григоренко, сдайте свой делегатский мандат". Твердым шагом иду я к столу президиума, кладу мандат на стол и, глядя Гришанову в глаза, говорю: "Я подчиняюсь решению конференции, но остаюсь при убеждении, что оно незаконно... И принято незаконным единогласием" - подчеркнуто добавляю я. Пока я шел через зал, стояла прямо-таки давящая тишина. Уже когда я подходил к выходу, кто-то в ложе бель-этажа, с левой стороны шопотом произнес (очевидно для соседа): "Молодец генерал, не стал ползать". И этот шепот прозвучал на весь зал. А я с горькой иронией подумал: "Не хватало еще, чтоб аплодисментами проводили. Совсем бы как в Колизее Древнего Рима провожали красиво умирающего гладиатора".

Я вышел на улицу. Темно. Сеял мелкий дождик. Слякоть под ногами. Все под стать моему настроению. Видеть никого не хотелось. Пошел без цели по городу. Долго ходил. Без мыслей. Просто хотел утомить себя. Не хотелось думать о семье. Как отреагирует жена, дети. Жизнь моя и связанной со мной семьи попала на перелом. Старшие сыновья офицеры. Перспективы были ясные, радужные. Как теперь будет, когда отец попал в опалу, и как к этому отнесется Анатолий - мой старший. И второй сын - Георгий - офицер, слушатель артиллерийской академии. Отца и мачеху он любит, живет с нами. Но как у него сложится теперь судьба? Третий сын от первого брака - Виктор - офицер-танкист. Этот, кажется, не воспримет близко к сердцу мою опалу. Служить в армии он не хочет и потому ему даже на руку отцовские служебные неудачи. Ну, а как жена и дети от нее. Ну, старший - Олег - инвалид с детства - всегда с нами, а как поведет себя наш общий, 16-летие которого совпало с таким страшным для меня днем. И как сложатся отношения с женой, нелегкая жизнь которой станет еще труднее. Как она посмотрит на мою сегодняшнюю самодеятельность. Ведь я ей даже не намекнул на возможность такого развития событий.

Долго ходил я. Промок до нитки. Замерз. А вернувшись домой, начал с того, что обидел жену. Неизвестно почему и для чего произнес глупейшую фразу: "Ну, радуйся, меня удалили с конференции". Не впервой она не поддалась чувству обиды, а начала расспрашивать о происшедшем. Постепенно я разговорился. Все рассказал. Затем заговорили о возможных последствиях, и я почувствовал теплое плечо друга. Разговор слышал Андрей, и это имело свои последствия. Зинаида спросила: "А почему ты со мной не посоветовался?" - А что бы ты мне посоветовала? - вместо ответа задал я ей вопрос.

- Не выступать, - ответила она.

- А я это знал. И так как я сам был не очень тверд в своем решении, то и не хотел таких советов.

- Хоть ты и знаешь всегда все, - едко сказала она, - но в данном случае ты не все знал. Если бы ты со мной посоветовался, я бы сказала: это допустимо, если за собой имеешь подкрепление, тыл. Но если решил, я бы поняла, что это боль твоей души и что ты не можешь молчать больше, задыхаешься, я пошла бы на конференцию, независимо от тебя и незаметно для тебя, и там, на конференции, организовала бы тебе поддержку.

Я с удивлением уставился на нее. И мысль обожгла: "Да ведь все могло пойти иначе. Ведь при голосовании нехватало еще одного мужественного человека. Напряжение было такое, что стоило кому-то одному, кроме меня, подняться и крикнуть: "Да что же мы делаем? За честное, мужественное выступление мы хотим съесть человека!" Это или что-то подобное, и все плетение президиума рассыпалось бы и полетело в тартарары. На это указывали не только мои наблюдения в тот вечер, но и позднее ставшие мне известными факты.

Во-первых, я виделся и говорил с несколькими руководителями делегаций. Все они рассказывали о том, как трудно было добиться от делегатов согласия на осуждение моего выступления. Только угроза, что райком будет разбирать всех не голосовавших против меня как нарушителей партийной дисциплины, заставила их подчиниться. Один из руководителей делегаций (с промышленного предприятия) рассказал мне, что после моего второго выступления его делегаты взбунтовались: "Не будем голосовать за осуждение". "Я, - говорил он, - чуть ли не со слезами уговаривал их. Просил: Ну, ладно, не голосуйте за, но не поднимайте рук и против. Вообще не поднимайте рук, а то вы меня "зарежете". Нас, руководителей, предупредили ведь, что останемся без партбилетов, если не добьемся единодушного осуждения вашего выступления".

Во-вторых, я несколько раз встречался с Демичевым, который в то время был первым секретарем МК. Вот уж лицемер, так лицемер. При первой встрече он начал с того, что возмутился по поводу расправы со мною: "Я могу собрать сейчас всех инструкторов, и они все нам подтвердят, - говорил он, - что когда в тот же день вечером мы собрались для обмена мнениями по поводу проходящих районных конференций, я сказал инструктору, присутствовавшему на вашей конференции: напрасно вы раздули это дело".