Кио ку мицу! Совершенно секретно — при опасности сжечь! - Юрий Корольков

По поводу крыс, копошащихся в клетках, будто готовых выскочить из экрана, Сиро сказал:

— Количество крыс мы намерены довести до трех миллионов… Для этого нам нужны дополнительные ассигнования на заготовку кормов…

И снова на экране улыбающийся профессор с фарфоровым сосудом, похожим на китайскую вазу. Профессор держит его в руках, на глянцевитой поверхности две буквы: «П. П.»

— Пастеурелла пестис, — слышен из темноты голос профессора Сиро.

В зале загорается люстра, все поднимаются, жмурясь от яркого света.

Профессор Сиро выжидающе ждал, что скажет командующий.

— Поздравляю вас с успехом, — сказал Умедзу. — Я поражен размахом работ вашего отряда и перспективами, которые даст применение нового оружия… Зайдемте к вам…

В кабинете Умедзу спросил:

— Не пора ли проверить ваше оружие в боевой обстановке?

— О да! Я уверен, что испытания дадут отличные результаты…

— Вы получите мой приказ по этому поводу… С генеральным штабом я все согласую сам… Вам нужна моя помощь?…

— Нам хотелось бы открыть филиалы для использования бактериологического оружия на главных направлениях в случае войны с Россией, а именно в направлении Хабаровска, Ворошилова, Читы и Благовещенска.

— Согласен! Определите точные пункты, где, по вашему мнению, следует открыть филиалы отряда.

— Мы уже обсуждали это, господин генерал… Прежде всего в Хайларе, Суньсу, Хайлине и Линькоу — вдоль северной границы Маньчжоу-го.

— Очень хорошо… Мы вернемся к этому разговору после испытаний в боевых условиях.

— И еще одна просьба, господин командующий, — заискивающе сказал Сиро, — под Номонганом действовала группа из моего отряда. Все они дали клятву камикадзе и скрепили ее кровью. Камикадзе моего отряда последними отошли с берегов Халхин-Гола, заразили реку бактериями сибирской язвы. Я ходатайствую о представлении к награде участников операции.

— Пришлите наградные реляции… Ну, мне пора ехать. Желаю вам успеха. Готовьтесь к экспедиции на китайский фронт. Я думаю, что группу надо возглавить вам лично.

— Об этом я хотел вас просить…

Генерал Умедзу покинул бактериологический институт, носивший наименование: отряд № 731 Квантунской армии.

После длительных обсуждений решено было взять пять килограммов чумных блох и достаточный запас фарфоровых бомб. Для дополнительного эксперимента профессор Сиро распорядился захватить пятьдесят килограммов бактериологической массы холеры и семьдесят килограммов брюшного тифа.

В институте начали готовиться к экспедиции. Вскоре Сиро получил подтверждающий приказ командующего Квантунской армией: для выполнения специального задания отряду № 731 выделить группу и направить ее в район военных действий в Китае. Место назначения — Шанхай.

Профессор уточнил в штабе Квантунской армии: бактериологической группе отводили район действия в Нимбо — южнее Шанхая. Непредвиденные события внутри института едва не нарушили срока отъезда экспедиции генерала Тогоми, как за пределами института именовали профессора Сиро.

Оксану Орлик доставили в институт из харбинской полевой жандармерии и в первые же дни заразили брюшным тифом, подмешав в пищу подслащенную воду с огромной дозой активных бактерий. Из двенадцати заключенных, над которыми производили опыты, выжила только она. Это заинтересовало японских медиков. Едва она начала поправляться, как решили проверить на ней холеру, а через месяц — сибирскую язву, но заключенная № 937 продолжала жить. Ее собирались передать в группу пастеурелла пестис, отправить на аэродром Аньда для испытания фарфоровых бомб, но профессор отменил распоряжение — редкий подопытный экземпляр представлял несомненный научный интерес. Женщина была подобна мифической живущей в огне саламандре. Он распорядился подвергнуть экземпляр дополнительным исследованиям и наблюдениям. К тому же выяснилось, что в прошлом она была медицинским работником. Номер 937 приставили наблюдать за «бревнами», подвергавшимися медицинским экспериментам.

Оксана давно потеряла счет времени. С тех пор как ее привезли сюда, она не видела ни неба, ни солнца — только тусклый свет в окне, отраженный от глухой стены какого-то высокого здания. Но, судя по сменявшимся временам года, она определяла, что скоро будет год ее непрестанных мучений. Человека, в котором для нее аккумулировалось мировое Зло, больше не было, но Зло продолжало существовать, окружало ее, как в аду… Оксана понимала, где она очутилась, примечая взаимосвязь тюремных событий: в санчасть уводили группу заключенных, через несколько дней они заболевали и вскоре умирали в изоляторе, но некоторые выживали — те, которым заранее делались прививки. Тюремные врачи вели при ней медицинские разговоры, употребляли латинские термины, не остерегаясь быть понятыми. Речь шла о сибирской язве, холере и даже чуме. Пастеурелла пестис! «Вот выпустить бы на вас пастеурелла пестис!» — ожесточенно думала Оксана.

В камеры привозили заключенных с отмороженными руками, омертвевшие ткани отпадали, и обнажались кости, фаланги пальцев… Приводили обожженных кислотами, огнем, зараженных газовой гангреной… Оксана, как могла, облегчала их страдания, просиживала ночами у изголовья. Врачи одобрительно ей кивали, но, как только больным становилось легче, их снова уводили, и больше они уже не возвращались. На их место привозили других, здоровых, и все начиналось сначала… Оксана сосчитала — за неделю исчезали десять, пятнадцать, иногда двадцать пять заключенных. Получалось, что за год погибало человек шестьсот — все, кого привозили в тюрьму. В живых осталось несколько человек, и среди них она — Оксана Орлик.

Среди обреченных появлялись и русские из Харбина, Хайлара. Иногда удавалось с ними перекинуться словом: в жандармерии их допрашивали, пытали, потом привозили сюда… Осенью в тюрьму доставили трех монгольских пириков. С ними Оксана проговорила всю ночь. Их захватили в плен в бою на заставе за рекой Халхин-Гол… Оксана узнала, что японцы начали войну с Монголией. Монголам помогают русские…

В это же время — в начале зимы — в тюрьме появился молодой красноармеец в изорванной гимнастерке, избитый, в кровоподтеках… Он лежал на циновке в углу камеры, глухо стонал во сне. Оксана всю ночь провела возле него. Наутро ему полегчало. Как он обрадовался, услыхав русскую речь! Раненого Степана Демченко тоже взяли в плен на Халхин-Голе.

— Как меня били! — шептал он. — Жандармы… когда допрашивали… Заложат карандаши между пальцев и жмут… Я им все равно ничего не сказал, где служил, в какой части, сколько войск. Это военная тайна.