Лабиринт - Яэко Ногами

— Широкая публика, кажется, ценит Коноэ. Ну а как в ваших кругах?

— Во всяком случае у него есть все данные: происхождение, неплохая биография, связи при дворе, начиная с министерства и кончая генро 147. Вряд ли сейчас есть еще кто-нибудь, у кого так счастливо все сочетается. В этом самая сильная его сторона,— ответил Хидэмити, держась настороже и следя за тем, чтобы брат на чем-нибудь не подловил его.

— Гм! Знаю я этих придворных умников! Чем умнее и способнее сановник, тем больший он эгоист и карьерист. А в критическую минуту это первые трусы и паникеры. Ни на грош им нельзя доверять!

Ненависть Мунэмити к дворцовой знати постоянно подогревалась его воспоминаниями о трагической судьбе его деда Оминоками Эдзима. Ультиматум адмирала Перри, который во второй раз появился на рейде Синагава и потребовал выполнить прошлогоднее обещание и открыть двери Японии для иностранцев, вынуждал к принятию не-медленного решения. Дед Эдзима, тогда первый министр бакуфу, оказался между молотом и наковальней. Перед ним встала проблема: либо открыть порты, либо подставить и Эдо и всю Японию под жерла пушек черных кораблей. И он предпочел первое. А что в это время делала дворцовая камарилья? Она травила его, готова была в ложке воды утопить. И лишь благодаря твердости и решимости первого министра Эдо осталось целым и невредимым, а Япония после всех испытаний сумела остаться Японией. Наградой же за все это деду была насильственная смерть, убийство из-за угла у Вишневых Ворот.

Эта страница истории последних лет сёгуната до сих пор будила в сердце Мунэмити негодование. И когда он думал о тех, кто стоял за спиной у тогдашних сановников, допустивших столь беспримерное коварство, еще сильнее разгоралась его ненависть к сапумско-тёсюской клике.

Эта скрытая ненависть, тлевшая в душе Мунэмити, иногда прорывалась наружу. Хидэмити в таких случаях отмалчивался. Подыгрывая другим, он привык относиться к словам и поступкам брата как к странностям чудака, хотя отлично знал, что это вовсе не так. С его стороны это была лишь тактика осторожного человека, который знал, что есть вещи, которые лучше не ворошить.

Но на этот раз речь шла о премьер-министре, с которым он чуть не каждый день встречался, и он решил вступиться за него. Хидэмити сказал, что, по его мнению, Коноэ никак нельзя отнести к категории придворных умников. У него есть качества, которые выгодно отличают его от других придворных. Обстановка с момента сформирования кабинета резко изменилась. Трудности на каждом шагу, и все возрастают. Тем не менее  премьер тверд, стоек и, кажется, полон решимости последовательно отстаивать свои позиции.

— Да у него и помощников, кажется, немало,— заметил Мунэмити.

— О, у него отличные помощники! И каждый превосходно знает свое дело. В этом тоже особые преимущества Коноэ.

— И все-таки декларация его была дурацкая! — выпалил Мунэмити. Это прозвучало так, как будто он ударил в барабан.— Ведь надо же было такое бухнуть: «Мы не признаем власти Чан Кайши!» С кем же он тогда воюет, с чьей армией он сражается? Неужели он не понимает, что Чан Кайши — это каждый китайский солдат. И не только солдат. Каждая граната, каждая пуля, которая летит в голову наших солдат,— все это Чан Кайши. И в Шаньдуне, и в Шаньси, и в Центральном Китае — на всех фронтах, везде против нас сражаются те же самые Чан Кайши. А он, видите ли, не признает политической власти Чан Кайши! Кого же он тогда признает, кого он собирается взять за шиворот? Дело ведь не в Чан Кайши, а в китайцах...

Глаза Мунэмити сузились и помрачнели, что всегда служило у него признаком сильного раздражения. Чересчур удлиненный разрез глаз придавал его узкому лицу с непропорционально широким прямым ртом и тонкими губами сходство с суровыми, надменными лицами египетских фараонов. Сейчас лицо этого гордого своим одиночеством мизантропа казалось необычайно суровым. Он редко когда спорил с младшим братом по политическим вопросам. Гнев его был вызван попыткой Хидэмити взять под защиту Коноэ, этого ничтожного сановника, который был ему не по душе. Была и еще более серьезная причина. Мунэмити не нравился не только Коноэ, но и эта война. Если бы сейчас перед ним сидел не Хидэмити, а Коноэ, он не побоялся бы высказать ему то же самое и в тех же выражениях, ничуть не сдерживая своего гнева. Знатное происхождение и пре-: красное современное образование, каким мало кто из прежних премьеров мог похвастать, делали Коноэ «блестящей личностью»; он пользовался доверием двора и был весьма популярен в обществе. Но для Мунэмити он был не больше чем заурядный сановник, да еще из молокососов.

Под пышными седыми усами Хидэмити (в последнее время в газетах часто появлялись на него шаржи, и усы его стали прямо-таки знаменитыми) мелькнула неопределенная улыбка, и он шмыгнул своим орлиным носом, который был у него такой же формы, как у старшего брата, что было их единственной общей фамильной чертой.

— Да, это, конечно, была ошибка,— проговорил он наконец.

Это были совсем не те слова, какие он говорил другим по данному поводу, и имел он в виду совсем другое. Он считал ошибкой мнение некоторых кругов, которые, подобно Мунэмити, считали заявление Коноэ большой оплошностью. Но еще большей глупостью он считал сейчас свою собственную ошибку: не надо было раздражать брата. Поэтому он не стал с ним спорить и не выразил никакого недовольства, хотя тот и вцепился в него так, будто виноват был не премьер, а сам Хидэмити. Вместе с тем он и не раскрывал всех карт перед братом, так как тогда прежде всего пришлось бы объяснить ему первопричину этого на первый взгляд нелепого заявления Коноэ. Ведь если бы Коноэ удалось осуществить тот проект, над которым он сейчас негласно работал, то в Китае было бы создано новое, прояпонское правительство, что, по его мнению, позволяло сбросить со счетов правительство Чан Кайши. Поездка Эдзима в Китай хоть и косвенно, но тоже была связана с осуществлением этого замысла. Хидэмити старался не проговориться об этом, боясь, что’ брат скажет: «Остерегайся посторонних ушей. Пиши!»

Дни стояли ясные, солнечные, будто снова вернулось лето. Солнце заливало гостиную. В углу горела электрическая печка, и в комнате, несмотря на раскрытое окно, было очень тепло.

Мунэмити отвел взгляд от брата и уставился куда-то в пространство. Через стеклянную дверь виднелся росший у самого дома куст дикого чая, еще осыпанный белыми цветами. Мунэмити очень любил