Два крыла. Русская фэнтези 2007 - Елена Медникова

— Не гнал, потому что землячка она мне. Нас с ней вместе ты, кнеж, полонил минувшим летом. Да и не любо мне, когда мужик слабую бабу ножом штыряет, жена она ему или не жена.

Среблян голову к Тяготе повернул — и я понял, что в первый раз он шелохнулся с тех пор, как я вошел.

— Почему жена от тебя ушла? — спросил. — Знаешь?

Тот растерялся, словно не ждал такого вопроса. Гляди-ка, с жалобой побежал — постель супружья остыть еще не успела, а теперь теряется, ровно дитя малое. И знал ведь, на кого жаловаться… Меня словно огнем ожгло — да уж не поминала ли ему Счастлива прежде мое имя? И как поминала, раз он теперь первым делом на меня подумал?..

— Ты его не спрашивай, кнеж! — крикнул я, хотя меня и дернули те, кто держал за руки. — Ты на нее погляди! Чай глаза не слепые, сам поймешь.

Кнеж не смотрел на Счастливу. Он на меня смотрел. А Берестовна стояла перед ним на коленях молча, спину распрямив, не ныла, будто ранами своими гордилась, даром что подол так задрался — белы ноги каждому видать. Бесстыжая девка…

— Коли так, — сказал коротко кнеж, — назначаю вам суд через меч. А мечи пусть вам судьба сама даст, какие выпадут.

Пустили меня наконец. Я плечами тряхнул, шагнул вперед. Тягота тоже вышел. Выдвинули нам корзину, в которой клинками вниз стояло десятка два мечей. Я не глядя вынул один — мне все равно было, с каким драться. Тягота выбирал дольше, по рукояти старался определить, какой подойдет. Потом тоже вытянул. Меч у него вышел немного длинней моего и потяжелее, но и сам Тягота был тяжелей меня на пару пудов. Все расступились, несколько воинов встали по сторонам, определяя границы поединка. Ступи кто из нас за такую границу — враз голову снесут. Счастлива повернулась к нам — простоволосая, глаза сверкают, лицо горит… не стал я на нее смотреть. К чему мне, чтоб сердце чаще стучало? Ни к чему.

Среблян подал знак. Сошлись.

Хорош был Тягота — я потом узнал, кнеж его тоже сам учил, как меня. А то ли Тягота плохо учился, то ли Среблян ему меньше сил уделял, а неповоротлив был Счастливин супружник, медлителен, будто боров. Куда ему до Могуты! А Могуту я еще летом уложил, ничего толком тогда не умеючи…

Словом, поверил я в скорую и легкую победу — и поплатился за то.

Сперва он один раз меня достал, несильно — едва полоснул клинком по плечу. Кожу пропорол, и только; я едва поморщился и туг же об этой ране забыл. А зря. Скоро почувствовал, как немеет рука. Еще немного — и перекинул меч в левую, правая так и обвисла. Гул прошелся по горнице, только я его едва услыхал. Сосредоточился, стал думать, куда ударить да как ступить, — и это едва не сгубило меня. Не думать надо было, себя слушать: когда внутри екнет, когда кольнет, — а я не стал… я, если правду сказать, испугался тогда. Видел теперь, что Тягота старше меня на десяток лет, и весь этот десяток лет он в набеги ходил и с врагами рубился. А у меня это был только второй взаправдашний поединок. И когда бился я в первый раз, не горели за вражьей спиной жгучие очи Счастливы Берестовны… А к тому же тогда я думал — дерусь за волю. Не холодила мне тогда еще сердца Салхан-гора.

Когда Тягота дотянулся до меня во второй раз, я думал — все, конец мне. Глубоко он рубанул по боку, так что кровь струей ударила. Все тут же вскочили, я увидел краем глаза — кнеж рукой подлокотник кресла стиснул. А может, померещилось… Тут я понял, что совсем близко подошел к границе поединка, еще шаг — и заступлю. Изловчился, вернулся на середину палаты. Тягота, похоже, такого от меня не ждал, напал с новой силой…

И туг подумалось мне про мамку. Не знаю, чего вдруг — а подумалось. Может, оттого, что смерть слишком близко ко мне подошла, и смог я соприкоснуться с Той Стороной, а мамка почуяла это и пришла выглянуть на сыночка, дотронуться… И мнилось мне, я слышу голос ее: «Так-то, Маюшко… Так тебе за то, что и года не прошло — а покорился. Хлеб с вражиной лютым надломил, надежду потерял… смирился. А говорил: нет, не смирюсь. Почто обманывал, милый?»

Нет! Не обманывал, мать. И крепко слово мое: умру, но на доброй земле!

А дальше не помню, что было.

Пелена с глаз моих спала, только когда я услышал, как все кричат. Подумал — ай, славно провожают лютого Люта на Ту Сторону, не ожидал… А после понял — живой. Живой я и в крови весь, с ног до головы. И как-то не мило, не радостно мне в тот раз было чувствовать ее на себе. Сам не знаю отчего.

У моих ног лежал мертвый Тягота. Клинок мой, в крови от острия до рукояти, глядел в пол кнежьей судной палаты.

Разжал я руку и бросил меч.

Кнеж встал и шагнул вперед. Ко мне подбежали, но я чужие руки оттолкнул. Будет меня хватать! Смотрел, как Среблян поднимает с пола Счастливу — глаза, Горьбога бы по мою душу, глаза ее невыносимые, почто ж сердце мне и теперь рвете?! — как берет ее за руку и ведет ко мне. Подвел, остановился. Толкнул, и она так и села у моих ног, рядом с Тяготиным телом.

— Держи, — сказал кнеж. — Твоя теперь.

На том и кончился суд.

Дальше тоже плохо помню. Сперва я сам шел, потом меня понесли. Положили в горницу, где только одна кровать стояла, — я решил, что опять меня в темницу заперли, но потом увидел, что нет решетки частой на окне, и успокоился. Счастлива со мною рядом была. Я все понять не мог, зачем, для чего. Отплатить хотела? Так не для того я вступался за нее…

— Май, Маюшко, — шептала, гладя меня белыми ладонями по лицу, по волосам, — ты прости, прости меня, глупую, навек тебя любить стану, только не умирай.

Кого звала? Нет больше Мая. Зарубил его Тягота, а сам от Лютова меча полег. Май отмаялся, но за Лютом лютая смерть пока еще не пришла…

Счастлива целовала меня. Помню, слезы ее мне на грудь так и лились, и я злился: чего теперь-то ревешь, дура? Как нероды за волосы волокли, как муж-изувер ножом колол, как перед всем народом полуголой стояла на кнежем суде — не ревела…

— А помнишь, — сказал я Счастливе, — помнишь, прошлой осенью, когда ты у нас в Устьеве женихалась, тебе на порог черно-бурую лису положили? Со шкуркой непопорченной, со стрелой в глазу. Помнишь?

Сказал — и тут же пожалел. И кто за язык тянул?! Никогда не бахвалился, а тут вот…

Она так и ахнула:

— Ты?!

Эх, что было теперь отпираться, назад глупую похвальбу брать. Буркнул только:

— Ну…

Она почему-то опять заплакала, смеясь сквозь плач, лбом к моему лбу прижалась:

— А я думала, это Ладко Соснович, его благодарила…

Так-то.

Ну, что сказывать — не помер я в тот раз. Долго оклемывался, снег уж глубоко лежал, когда я бредить перестал и в себя пришел. И тогда только понял, как услужил мне кнеж. Отдал мне Счастливу Берестовну — совсем отдал. Недолго она во вдовах ходила — на Салхан-острове бабе вдовствовать не дадут. Да и велика ли невидаль — овдоветь: зима здесь суровая, люди умирают, как везде… Тягота умер, я — нет. Как выпал глубокий снег, стала моей Счастлива Берестовна. Я до самого утра в ту ночь думал — мне теперь впору снова имя сменить, самому Счастливом прозваться. Так и заснул, радуясь, как дурак. Утром только одумался, понял…