Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

мычал нечто типа «оно бы, конечно, да, но если хорошенько подумать, то скорее нет — и вообще, как Его Величество скажет». Работать нормально в такой нервной обстановке триумвират, ясное дело, не мог, и 18-19 марта эшелоны из Скопье ушли полупустыми: ни один еврей, интернированный в «старой Болгарии», в Треблинку не поехал.

Вопрос становился принципиальным. Берлин неистовствовал. Херр Бекерле, побывав 4 апреля у Бориса, докладывал Риббентропу: «Царь юлит и виляет. Прочел мне лекцию, долго объяснял разницу между западными евреями и восточными, которые, по его словам, "в расовом отношении скорее турки или, возможно, греки". Позволил себе указать, что "Болгария не продукт Рейха, как Хорватия или Словакия". Готов выслать большевистские элементы, общим числом 67 экземпляров. Остальные 25 тысяч намерен собрать в концентрационных лагерях, потому что есть необходимость строить дороги.

Я не удовлетворился таким заявлением царя и сказал, что, на наш взгляд, самое радикальное решение является единственным реальным решением еврейского вопроса, получив рекомендацию еще раз всё обсудить с Филовым. Считаю целесообразным оказать прямое воздействие не по линии МИД[155]».

Судя по всему, требуемое воздействие было оказано. Наверняка сыграли роль и успехи вермахта под Харьковом. 15 апреля царь выступил перед Священным Синодом с речью, которая, по словам митрополита Неофита Видинского, была «самой неудачной из всех речей», которые он от него слышал. «Возможно, сам не веря себе, он напомнил о предательстве Иуды, — отметил владыка, — и выразил удивление позицией клира, после чего, ни на минуту не задержавшись, отбыл».

Этого, однако, было достаточно, чтобы триумвират почувствовал себя уверенно и Габровский с Белевым, при активном участии Даннекера и Филова, засучили рукава, не обращая внимания на «суету отдельных гражданских лиц», создавших Комитет защиты евреев во главе со старенькой, но в полном уме Екатериной Каравеловой, вдовой уже ставшего легендой Петко. У них была задача, и они ее решали, понемногу свозя улов под Пловдив, в рамках «большой акции», финиш которой был намечен на 30 сентября.

К середине мая всё, в принципе, было готово. Сконцентрировали силы — спецотряды полиции, активисты «ратников» и «бранников» (примерно то же, и в чем разница, даже затрудняюсь объяснить), охочие до дела оболтусы из «луковских легионеров». Составили адресные списки, 19 мая радио Берлина запустило передачу о том, что «очистка Болгарии» не за горами, а в типографию поступил заказ: отпечатать 20 тысяч повесток о явке на сборные пункты в течение трех дней.

Поскольку операция считалась «весьма секретной», заказ исполнялся под надзором полиции, однако кому-то из типографских рабочих удалось вынести пробный экземпляр и передать его приятелю-коммунисту, мгновенно уведомившему товарищей.

Дальше ясно: 20 мая, за сутки до начала «трехдневного срока», софийские улицы усеяли листовки-обращения. К евреям — «Никуда не идите!» и к болгарам — «Не позвольте властям опозорить Болгарию!». И вновь, сообразив, что ее таки реально имеют в виду, вздыбилась общественность. Опубликовала совместный резкий протест вся «лояльная», «почти лояльная» и «как бы лояльная» оппозиция, от «приличных» Николы Мушанова и Николы Петкова до «отмороженных» Кимона Георгиева и Дамяна Велчева.

Искали Габровского и Белева, но они ушли в тину, так что требовать отмены акции было не у кого. Царь 23 мая, накануне истечения «трех дней», почувствовав себя плохо, уехал на дачу, не успев получить очередное увещевание митрополита Стефана, вновь напоминавшего, что «за свои действия человек отвечает перед Богом». Филов, правда, владыку принял — не мог не принять, но посоветовал не лезть в политику, во избежание неприятностей. И...

А ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — СУДЬБА...

24 мая, в день святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, выступив рано утром перед толпой прихожан со словами: «Я обращаюсь к правящим кругам с просьбой прекратить политику дискриминации и преследований и прокляну тех, кто намерен творить зло», Софийский митрополит был задержан и «закрыт» — «за подстрекательство».

Однако ситуация уже вышла из-под контроля. На улицу вышли многие тысячи горожан, — совершенно невозможные по масштабам Болгарии толпы: рабочие, студенты, коммунисты во главе с секретарем горкома Тодором Живковым, всякая городская мелкота, монахи. Множество евреев, смяв заслоны, прорвались на центральную площадь, и началось то, что в газетах мягко назвали «беспорядками».

Взять ситуацию под контроль людям Белева, правда, удалось, но после долгой и тяжкой драки с применением спецсредств. Полиция арестовала более четырехсот человек, лидеры еврейской общины спрятались в доме митрополита, а между тем во Дворец явилась новая делегация, во главе с Екатериной Каравеловой, Димитром Пешевым и Иваном Багряновым, тепло встреченная княгиней Евдокией, а также маршалом двора Георгием Ханджиевым, отцом Чезаре — духовником царицы Иоанны, крайне расстроенной происходящим, и царским «ясновидцем» Любомиром Лулчевым (своего рода тогдашней «бабой Вангой»).

Никаких споров не было. Все друг друга понимали, все считали, что царю пора вмешаться, и 25 мая, вернувшись во Дворец, Борис пригласил Филова на беседу, после которой премьер записал в дневнике: «Его Величество полностью отменил меры, принятые против евреев. Что скажет Берлин?!».

Попытка Адольфа Бекерле давить завершилась неприятным открытием: царь больше не вилял, а был прям как доска: «Евреи моей страны — ее подданные, и всякое посягательство на их свободу мы воспримем как оскорбление болгарам. Прошу сообщить в Берлин, что разговор о "Плане А" исчерпан. Г-н Филов получил указание взять за основу "План Б". Всего наилучшего».

Дальнейшие обсуждения исключались. Решительно все, знавшие Бориса, подтверждают: мягкий, уклончивый и не любивший спорить, он, приняв решение, становился тверже и упрямее отца, переупрямить которого не удавалось никому и никогда. «Отпустив посла, — вспоминает царица, — муж долго играл с Симеоном и выглядел крайне усталым, но я редко видела на его лице такое спокойное и умиротворенное выражение».

Ситуация иссякла. Софийские евреи в рамках «Плана Б» получили распоряжение уехать из города — с глаз херра Бекерле долой, лагерь под Пловдивом опустел, трудоспособных евреев-мужчин, как и было сказано, определили на стройки, сотню арестованных демонстрантов «за хулиганство и сопротивление полиции» «закрыли» в лагере, но ни о каких депортациях речи уже не было. Даннекер, чертыхаясь, убыл, Белев тяжко запил, а митрополит Стефан, подводя итоги, сообщил покидающим его дом лидерам общины: «Мы с вами можем гордиться своим царем». И есть ощущение, что таки да.

Ну и всё. Добавить можно разве лишь то, что спустя год с небольшим большинство действующих лиц этой драмы попали под каток. Не так, так этак. Адольфа Бекерле взяли в плен советские солдаты, в 1951-м он получил «четвертак», через четыре года был передан ФРГ «для отбывания наказания» и вскоре оказался на свободе, но