Наполеон: биография - Эндрю Робертс

аванпосты. «Наконец-то они в моих руках!» – воскликнул Наполеон, вместе с Бертье осмотревший в 13 часов позицию и приближавшийся на 180 метров (согласно некоторым источникам, даже ближе) к городским стенам{2251}. В ходе битвы 17 августа Наполеон рассчитывал опрокинуть левый фланг русских, отрезать их от Москвы и оттеснить обратно к Западной Двине. Но упорная оборона города, защищенного прочной стеной и рвом, позволила Барклаю де Толли, потерявшему около 6000 человек, отступить на восток. Корпуса Нея и Понятовского потеряли около 8500 человек. Снаряды пушек графа Лобау зажгли в Смоленске пожары, за которыми Наполеон наблюдал из ставки со штабными офицерами. Сегюр утверждает, что «император, сидя перед палаткой, молча наблюдал это ужасное зрелище»[253]. По воспоминанию Коленкура, Наполеон спросил его: «Не правда ли, красивое зрелище, господин обер-шталмейстер?» – «Ужасное, государь», – ответил тот. «Ба! – возразил император. – Вспомните, господа, изречение одного из римских императоров [Вителлия]: труп врага всегда хорошо пахнет»[254]{2252}.

Французские войска, на рассвете 18 августа вступившие по развалинам и трупам в дымящийся город, нашли его пустым. Когда Наполеон узнал, что в Санкт-Петербурге устроили благодарственный молебен в честь якобы победы русских, он воскликнул: «Они осмеливаются, следовательно, лгать Богу, как и людям?»[255]{2253} Наполеон объехал поле битвы. Сегюр рассказывал: «Об испытываемой императором боли можно было судить по судороге на его лице и по его досаде». У ворот крепости на берегу Днепра Наполеон созвал, что бывало редко, военный совет. Мюрат, Бертье, Ней, Даву, Коленкур (и, вероятно, Мортье, Дюрок и Мутон) уселись на найденные где-то тюфяки. «Негодяи! – сказал Наполеон. – Бросить такую позицию! Ну же, нам нужно идти на Москву»{2254}. Последовал «оживленный спор», длившийся больше часа. Росетти, адъютант Мюрата, слышал, что все, кроме Даву, склонялись к тому, чтобы остаться в Смоленске, «но Даву, со своим обычным упорством, утверждал, что мирный договор мы сможем заключить лишь в Москве»{2255}. Считается, что Мюрат думал так же, и этот довод Наполеон впоследствии часто повторял. Годы спустя он признал, что «должен был на зиму разместить своих солдат в казармах в Смоленске».

Надежды Наполеона на неотступное преследование русских испарились уже на следующий день, когда они, нанеся Нею сокрушительный удар у Валутиной горы (чуть восточнее Смоленска), снова благополучно отошли. В том бою погиб талантливый дивизионный генерал Шарль-Этьен Гюден де ла Саблоньер: несущееся по земле ядро перебило ему ноги. Нехватка перевязочных средств оказалась такой, что хирурги рвали на бинты собственные рубашки, в ход [вместо корпии] пошла пакля и, наконец, бумаги из смоленских архивов. Но солдатам, выбывшим из строя на этом этапе кампании, еще повезло. Согласно статистике, доля выживших среди них больше, чем среди тех, кто двинулся дальше на восток.

Намерению Нея взять русских в клещи у Валутиной горы помешал Жюно, не вступивший вовремя в бой, и по понятным причинам это разозлило Наполеона. «Свой маршальский жезл он потерял безвозвратно! Эта ошибка, может быть, закроет нам дорогу в Москву!»[256] – вскричал он и передал командование над вестфальцами Раппу. Когда тот заметил, что армия не знает, что пункт назначения теперь Москва, Наполеон сказал: «Вино откупорено, и надо его выпить»{2256}. Жюно, после Сирийского похода не выигравшего ни одного сражения, следовало лишить расположения из-за потери Португалии по Синтрской конвенции, но Наполеон ради старой дружбы оставил его в милости[257].

На следующий день после боя у Валутиной горы солдаты 7-го полка легкой пехоты, а также 12, 21 и 127-го линейных полков Гюдена получили не менее 87 наград и производств в следующие чины: Наполеон понимал, что «именно среди такого разрушения всего охотнее думают о бессмертии»{2257}. Солдаты Гюдена находились «среди трупов павших товарищей и русских, среди сломанных деревьев и местности, взрытой ногами сражающихся, изборожденной гранатами и усеянной обломками оружия, обрывками униформ, опрокинутыми повозками и оторванными конечностями»{2258}. К тому времени из-за болезней, голода, дезертирства и боевых потерь численность главных сил Наполеона уменьшилась до 124 000 человек пехоты и 32 000 кавалерии. Еще 40 000 солдат защищали пути снабжения{2259}.

20 августа, несмотря на то что Барклай де Толли снова сумел ускользнуть, отойдя к Дорогобужу (или из-за этого, ведь тактика отступления была очень непопулярна в армии), царь назначил вместо него главнокомандующим шестидесятилетнего фельдмаршала князя Михаила Кутузова, разбитого при Аустерлице. Наполеон с удовольствием отметил, что «его призвали командовать армией для того, чтобы драться»{2260}. В первые две недели после назначения Кутузов продолжал отступать к Москве, осторожно намечая место будущего сражения. Он выбрал деревню Бородино в 105 километрах западнее Москвы, чуть юго-западнее Москвы-реки. Несмотря на трудности снабжения армии, 24 августа Наполеон решил не ослаблять напор.

В 13 часов следующего дня император выехал из Смоленска и в 17 часов был в Дорогобуже. «Мир перед нами», – заявил он штабу, будучи абсолютно уверенным, что без генерального сражения Кутузов не отдаст Москву – священный город, древнюю столицу и что после этого царь станет просить мира{2261}. Наполеон двинулся на Москву, чтобы принудить русских к битве, и его мысли уже были заняты условиями капитуляции, которые он им предложит. Он написал Декре, что, какими ни были бы условия будущего мира, он попытается заполучить в районе Дорогобужа строевой лес для корабельных мачт{2262}. Шарль де Флао, адъютант Мюрата, в письме из Вязьмы рассказывал матери о собственной уверенности в «победе, которая покончит с войной». Хотя письма родным с фронта нельзя принимать как показания под присягой, высказанная Флао мысль, что царь «теперь наверняка будет просить мира», была очень популярной среди высших офицеров{2263}.

«Жара чрезмерная; в Испании я не видел хуже, – записал капитан Феликс-Жан Жиро де Л’Эн, адъютант генерала Жозефа Дессе, после того как целый месяц напрасно ждал дождя. – Из-за этой жары и пыли мы испытывали нестерпимую жажду, но воды не хватало… Я видел солдат, которые, лежа на животе, пили из канавы лошадиную мочу!»{2264} Он также отметил, что приказы Наполеона впервые стали нарушаться. Император приказал сжечь частный экипаж (их он считал ненужной роскошью), и, «едва он отъехал на сотню ярдов, люди бросились тушить пламя, и экипаж, встав в колонну, покатился дальше».

26 августа Наполеон написал Маре, что он слышал, будто враг решил ждать французов в Вязьме. «Мы будем там через несколько дней, на полпути из Смоленска в Москву – как я полагаю, в 40 лье от Москвы. Если там враг будет разбит и ничто не спасет эту великую столицу, я попаду туда 5 сентября»{2265}. Но русских не оказалось и в Вязьме. Великая армия, вступив в город 29 августа, нашла его пустым; 15 000 жителей ушли. Рассказывают, что при виде Наполеона местного священника хватил удар, и император распорядился похоронить его с военными почестями. Священник, вероятно, принял близко к сердцу объявление Синода, что Наполеон – тот самый Антихрист из Апокалипсиса{2266}.

2 сентября Наполеон получил рапорт Мармона о нанесенном ему Веллингтоном 22 июля поражении при Саламанке. «Невозможно найти ничего более невыразительного, – заявил Наполеон Кларку. – Здесь больше шума и трескотни, чем в часах, и нет ни слова, объясняющего истинное положение дел». Впрочем, ему хватило проницательности, чтобы понять: Мармон оставил хорошо укрепленную Саламанку и, не дождавшись от Жозефа подкреплений, сразился с Веллингтоном. «Когда придет время, вы должны дать маршалу Мармону понять, насколько я возмущен его необъяснимым поведением», – сказал император своему военному министру{2267}. В октябре Наполеон все же утешился тем, что соединившиеся французские войска изгнали Веллингтона из Мадрида и тот ушел обратно в Португалию. 2 ноября Жозеф вернулся в свой дворец.

Нехватка продовольствия, кроме собственно голода, принесла и другие опасности. Иногда фуражиры, слишком удалившиеся от главных сил армии, попадали в плен