Если бы (СИ) - Фокс Оксана

Сидя на подоконнике, Лина болтала ногами. Умиротворённый вид из окна не вязался с бешеным темпом города. Внутренний садик с зелёной травой позолотил закат, зажёг кусты магнолий, облепленные цветами точно бабочками.

Сладко ныли ладони. На дне рюкзака, обмотанные резинкой для волос, лежали кисти, но краски Лина не привезла, едва уместив вещи в два чемодана. Она решила завтра разыскать магазин с канцелярией. Хотелось рисовать непременно акварелью: воздушно и прозрачно.

Надев наушники, она прыгнула на кровать. Пружины протяжно скрипнули, бросили под потолок. Лина танцевала под громкую музыку пока не подкосились ноги. Упала на матрас, раскинула руки по сторонам.

Все хорошо!

Есть квартира, а значит появится работа, а дальше учёба, новые знакомые, друзья... Она не пропустит ни одной студенческой вечеринки и вступит в самое безумное братство!

Закрыв лицо подушкой, Лина рассмеялась, не веря, что на все это способна.

Глава 11

Василина привыкала к чёрному району.

В коричневом доме с алой входной дверью на пересечении Первой авеню и восточной Сто семнадцатой улицы жили пожилые американцы. Они подозрительно рассматривали её – единственную белую в квартале. Но вскоре привыкли, стали здороваться. Пережив молчаливые смотрины, она познакомилась с соседкой с третьего этажа. Одинокая леди жаловалась на боли в спине, и Лина иногда выгуливала её бойкого фокстерьера в парке, а собираясь за продуктами, брала список миссис Бэнкс.

Работа появилась внезапно.

За два с половиной доллара громоздкие ландроматы в подвале дома отлично стирали и сушили, но обходиться без утюга Лина не умела. Войдя в дверь ближайшего магазина электротоваров, она застала бурную сцену. Темнокожий юнец швырнул фирменную кепку в мусор, растолкал покупателей, и выбежал на улицу.

Помедлив, Лина вынула из рюкзака резюме, и протянула сухому индусу в мятом костюме. Хозяин разворошил корзину с мусором:

– Будишь продавцом, сичас?

Набрав воздух, она кивнула. Скупыми фразами он обозначил оплату и часы, скрепил уговор отрывистым рукопожатием, и указал на дверь за прилавком. Лина забыла про утюг и натянула кепку с запахом пота и сосисок. Семь часов думала только о том, как запомнить сотни названий, и только дома сообразила: семь долларов в час едва покроют аренду. Она приуныла, но рассудила, что может подрабатывать, обучая живописи или рисуя на заказ, как только освоиться.

Лина работала в магазине продавцом второй половины дня и уборщицей после закрытия. Бесконечно терялась в моделях и технических характеристиках фенов и плоек. Видов утюгов оказалось слишком много для тривиальной функции разглаживания. Временами она ничего не соображала, путалась и запутывала покупателей, трудно привыкая к намешенному американскому языку с небрежными окончаниями, игнорированием артиклей и времён, а то и вовсе испанскому.

Ничего не получалось. Всё валилось из рук. Лина ожидала увольнения, когда в разгар дня – любимое время хозяина выяснять отношения – кассира вышвырнули за воровство. На его место уселась рыжая ирландка Морин Томпсон. Почти ровесницы, они говорили на похожем языке и сработались. Лина вздохнула с облегчением.

Последние августовские дни она позволила себе побыть праздным туристом. Гуляла бульварами. Заходила в бесплатные музеи, изучала экспонаты за толстыми стёклами витрин, путано вникая в историю страны.

Теперь она с интересом рассматривала вывески и витрины Пятой авеню. Любовалась изобилием дизайнерских причуд и ловила себя на мысли, что привязывает время и место к одному человеку. Отыскивает след. Смотрела, как продавец за стеклом повязывает шарф на мужском манекене, и глядя на умелые пальцы, представляла, что они так же проворно застёгивали пуговицы его рубашки, поправляли манжеты...

Закипало раздражение и она шла дальше. Фыркала, словно презрительный звук сотрет сентиментальное желание причастия, такое же нелепое, как любоваться толкающим пустой бак мусорщиком, который с той же вероятностью проходил и мимо него.

Вместе с подобными ей зеваками, Лина забрела на Уолл-стрит. Чопорные монолитные здания финансового центра сгрудились плотно и молчаливо. Казалось, время не двигалось, теряясь в сумерках. Но около полудня картина разбилась: на улицу высыпали "белые воротнички" и заполнили ближайшие рестораны. Обминая служащих, Лина задрала лицо к узкой полоске неба. Второй раз над головой пролетел вертолёт, едва не цепляя хвостовыми винтами стекляшки крыш.

Ей нравились современные пропорции, отражающие величие старинной архитектуры девятнадцатого и начала двадцатого века; и не нравились черные пакеты с мусором, сваленные на тротуарах в клубах валящего из под земли пара. За каждым небоскрёбом Лина замечала церковь, храм, синагогу или мечеть. Она удивилась узнав, что сумбурный Нью-Йорк настолько религиозен.

Лина рассовывала по карманам рекламные листовки и приглашения на Бродвейские мюзиклы. Герои кинофильмов и мультфильмов их всучивали пачками. Останавливаясь на шумных перекрёстках, разглядывала пёструю толпу. Провожала взглядом велосипедистов в дорогих костюмах, кроссовках и шёлковых галстуках. Вынимала карандаш и старалась ничего не упустить.

Стремительно набрасывая неоготические фасады, пожарные гидранты, скошенные и шпилеобразные верхушки, почтовые ящики, ступенчатые высотки в стиле арт-деко – она исписывала блокнот за блокнотом.

Проходя мимо белых и жёлтых стрелок кранов, торчащих над бесконечным забором, огородившим стройку нового торгового центра, Лина шокировано переступила спящих на картонках попрошаек в сердце фешенебельного Даунтауна. Но уже в паре сотен метров, проступили чистые звенящие линии Бетерри-парка. В лицо повеяло бодрой свежестью, и Нью-Йорк, словно многоликий Брахма, предстал в новой ипостаси, прикрыв умиротворённой красотой заскорузлые раны.

Двигаясь на север в сторону Бруклинского моста, Лина пересекла строгий район высотных домов с водонапорными башнями на крышах, прошла перекрёсток, любуясь архаичной архитектурой узких европейских улочек "унесённых ветром".

Неподалёку от парка она отстояла очередь и села на бесплатный паром. Прокатилась по Гудзону мимо Статуи Свободы, а на обратном пути у нее захватило дух от космического разноцветья огней вечернего Манхеттена.

Увлечённо зарисовывая рисунок с кирпичной стены ремонтной мастерской, прилепленной к ободранному боку муниципальной многоэтажки в Нижнем Ист-Сайде, Лина не сразу заметила внимательные глаза.

Темнокожий мужчина в вязаной женской шапке и вздыбленными седыми баками на худом лице бросил слоняться по парковке. Опираясь на палку, приблизился, шаркая тапочками.

Внутренне напрягаясь, Лина подняла с земли сумку.

– Знаете, чья это работа, мисс?

– Бэнкси?

– Точно так. В десяточку. Не пропустишь.

– Жаль только, испорченная, – она помедлила, и коснулась пальцами надписей на рисунке.

– Конкуренты, мисс. Территория то поделена, чужаков не любят нигде. В девяностых сам грешил граффити: верховодил бандой оболтусов, вышибленных из университета искусств. Так мы вычисляли пришлых в одну ночь, и скажу, редко, кому втолковывали дважды.

– Вы художник?

– Было дело, пока не скрутил инсульт. Теперь, вот, с трудом держу клюку. Но не важничая, скажу: четверть Вильямсбурга и Бушвика моя, мисс!

Лина непонимающе посмотрела в растянутое улыбкой лицо. Держась на расстоянии, мужчина потёр подбородок:

– Неужто не видели хипстерский Бруклин с отметками Стэша и Шепарда?

– ...Видимо, нет.

– Вот что я скажу вам, мисс, хотите настоящую уличную поэзию, а не бездушный отстой? Так поезжайте в Бушвик, не прогадаете.

– Спасибо, – Лина неловко вынула из кармана доллар.

Мелькнув на солнце, купюра растворилась в коричневой ладони. Крякнув, мужчина склонился в преувеличенном поклоне, подмёл тротуар стянутой с лысого черепа розовой шапкой.

– Меня зовут Авраам, мисс, когда-то это имя кое-что значило.