Беглец между мирами (СИ) - Макс Кравчик

Выбрав, в качестве наблюдательного пункта самое высокое дерево, похожее на секвойю, как листвой и ветвями, так и голиафскими размерами, Славик начал взбираться на него. Вначале он не имел представления, как можно вскарабкаться на столь широкое и высокое дерево, которое у своего могучего основания не имело ни малейших ветвей. Но затем он вспомнил, как в самую свою первую ночь своего побега, он просто перебрался на эвкалиптовый дуб, с соседнего, меньшего дерева. Быстро взмахнув на соседний «клен», как мысленно окрестил его сам, он с ловкостью и скоростью опытной белки, перепрыгивая с ветки на ветку, начал свое восхождение. Во всех его движениях читалась такая грациозность и изящность, что его можно было сравнить с дикой кошкой, которая тягучими движениями маневрировала по дереву.

Добравшись до вершины, Славик попытался взглянуть вдаль, в сторону бега солнца, где должны быть горы, но более высокие деревья, не позволили ему этого сделать. Значит, требовалось перебираться на «секвойю». Учтя горький опыт прошлого такого «перехода»(как он упал, с подломившейся ветки), он решил не болтаться как тряпка на ветру, держась одними руками за ветку, как за перекладину, а попробовать преодолеть путь между деревьями более дерзким способом. Он присел на ветвь на корточках и, держась за толстый пик «клёна», отшатнулся назад. Затем в том же положении сидя, резко изменил направление, все своим телом подался вперед, словно пытаясь нырнуть вниз головой. Такие манипуляции он проделывал раз за разом, пока вся верхушка дерева не пришла в состояние качки, словно огромный метроном, отсчитывающий такты. И вот когда кустистая корона «клёна» качнулась в сторону «секвойи», он выпрямил упругие, закаленные длительным походом ноги, словно сорвал чеку, удерживающую пружину, и прыгнул на другое дерево. В полете он выгнулся полумесяцем, выпячивая грудь назад, а ноги неестественно поджимая к ягодицам. Руки его были устремлены в сторону ближайшей ветки, цепкими пальцами-крючьями за которую он и зацепился. Ноги вместе с телом полетели по дуговой траектории, вырисовывая фигурный путь маятника, и ловко отпустив руки, полетел к более нижней ветке, как гимнасты прыгают с турника на турник. Он приземлился на нее вытанцовывая всем телом, пытаясь обрести баланс и равновесие, а затем без труда, как канатоходец, проделал несколько быстрых шагов к стволу дерева и обхватил его.

Путь на вершину «секвойи» предстоял более трудоемким и затруднительным. Расстояния между ветвями в высоту были больше среднего роста человека даже с вытянутыми руками, и он задумался, как же ему допрыгнуть до следующей ветви. На помощь пришел самодельный ледоруб. Славик вонзал его лезвие в ствол дерева, при этом делая аккуратный и сбалансированный прыжок вверх, с яростью впиваясь острием ледоруба в твердую плоть дерева и подтягиваясь на его древке, цеплялся за верхнюю ветвь левой рукой. Из каждой такой раны, наносимой своим инвентарем, сочился вязкий и скользкий нектар, сбегая по глубоким желобкам рельефной зелено-коричневой коры. Раз за разом, удар за ударом, проделывая не хитрые, но физически тяжелые трюки, он добрался до вершины «секвойи». У него перехватило дыхание.

Вид, открывшийся перед ним, нельзя было описать словами. По крайней мере, Славик не настолько хорошо обладал нужным количеством слов и эпитетов, чтобы даже попробовать, осмелиться, это сделать. Вокруг него бушевал океан, состоящий из зелени, который своими волнами захлестывал обильные стаи разноцветных птиц, нес их на своих волнах, вздымаясь, словно грудь при дыхании древнего великана или гиганта. Голубое небо, казалось огромным зеркалом, которое все стремится впитать в себя буйство зеленого цвета и отразись эту красоту в своих кристалликах, но у него ничего не получалось. Птицы же ныряли из одной пучины в другую, словно стая дельфинов, ныряя в одно море, выныривая из другого и наоборот. Лес был бескрайний, огромный, пугающий. Только сейчас Слава понял, насколько он сам мелок и жалок, в сравнении с этим живым организмом, перед лицом которого его даже не представив, поставили на колени. Он ужаснулся от его величия и спокойствия. Эта стихия, почему-то приняла его как равного, достойного того, чтобы иметь право на жизнь, почти не пытаясь убить. Он испытал гордость за себя. Вдалеке же он увидел горы. Они блестели своими шапками, щедро разбрасывая солнечные лучи, отраженные в заснеженных верхушках. Эта горная гряда сверкала острыми зубами на фоне зеленого лесного языка, подпирая нежно-синее нёбо-небо, превращая все вокруг в гигантскую пасть сказочного чудища. Пики этих гор ревностно отблескивали изумрудной зеленью, отражающейся от лесной чащи, но переполнялись гордостью, перед бессильным такое проделать небом. Он был на вершине мира, на пике эмоций, хотя какой же вид ему откроется с острия одной из гор, он просто не мог себе вообразить. Его видения, в которых он уже видел эти горы, ни на каплю не смогли передать, то величие и ту красоту, которая открылась его взору. Ничего прежде он не видел красивее, и в этот момент он понял, что не был никогда так счастлив, как сейчас. И если это было бы последним, что довелось увидеть Славику, он бы сказал, что прожил свою жизнь не зря.

Тяжелая волна навалилась на верхушки деревьев, приведя в движение весь зеленый массив леса, и помчалась на Славу. Он, наслаждаясь незабываемыми видами, не заметил притаившуюся опасность в этом беззвучном, но стремительном порыве. Его подсознание забило тревогу слишком поздно, так он был упоен окружающей красотой и, не успев среагировать во время, но, все же, дернувшись в последнюю минуту, он крепко зажмурил глаза и ухватился, что было мочи, за верхушку «секвойи». Лес задрожал. Завибрировал. Ожил. Нехорошо ожил. Дурно.

Этот ледяной ветер, разворошивший мирно спящий лес, обладал невероятно удручающей энергетикой. Такое отчаяние накатило на Славу, что он просто завыл. Он слабел от душевной боли, рвущей его душу на части, кричал от страданий, звонкими колоколами, забившими у него в сердце, он похолодел от ужаса, пришедшего в его сознание. Он опустел. И не имея сил больше сопротивляться этому урагану, сдался. Разжав руки, он камнем полетел вниз, чудом лавируя между толстыми ветвями дерева, и не разбиваясь о них в кровь. Но расшибиться ему еще предстояло. Земля уже готовилась принять его на свою твердую кожу, впитав затем его кровь и внутренности, которые непременно выплещутся из его тела, обильно орошая почву и растительность. Действие потустороннего ветра немного смягчалось, с каждым сантиметром его полета, и вот уже он не ощущал его гнетущего давления, рвущего все самое хорошее внутри него. Страх овладел им, но не черный, неизведанный, потусторонний страх, как был до этого, а страх неминуемой смерти и его тело выплеснуло сгусток энергии из себя, предотвращая нелепую и ужасную гибель. В груди шевельнулось чужое сознание. Энергия забурлила в его сердце, и разум затопила волна образов, которые ему не принадлежали. Нечто перехватило контроль над энергиями, и начало незамедлительно действовать. Кристалл задрожал в его груди, а из рук и ног, вырвались потоки плотного воздуха, которые устремились к земле. И в полуметре возле нее, воздушная подушка подхватила парня, задержав его, парящего в воздухе. Провисев еще пару мгновений, в этой спонтанной, воздушной колыбели, он слегка расслабился и рухнул на землю, больно забив легкие и спину. В его сознании бродил еще где-то этот липкий страх, пришедший от гор, но он знал, что не они тому виной. Он уже испытывал эти эмоции в видении, в котором некое черное пятно причиняло ему схожие переживания. Что его ждало впереди, он не знал. Выяснять это, не было ни малейшего желания, и он твердо решил, что обойдет то зловещее место стороной.