Полынный мед (главы из романа) - Юрий Самусь

— Я вот по какому поводу, — с полным ртом, прошамкал Боюн. — Вы сегодня человека обидели. Чвяк-чвяк. Хорошего, представьте себе, человека. Чвяк-чвяк. А зря! Повесть-то у него славненькая получилась, и вы это знаете не хуже меня. Вот вы ее, стало быть, и опубликуйте. Чвяк-чвяк. И в Союз свой после этого принимайте, чтобы больше у него проблем с публикациями не было. Все понятненько? Чвяк-чвяк.

— Но позвольте! — первым прорвало Азалия Самуиловича. — По какому, собственно, праву вы здесь распоряжаетесь!? Никто вам данного права не давал. И вообще, как вы сюда попали? Разрешение на пребывание в общественных местах есть? Лично Шамошваловым подписанное? Нет?! Тогда извольте убираться, ибо являетесь вы не более чем вредоносным фантомом…

— Вы думаете? — хмыкнул кот и, приподняв очки, сверкнул пронзительными своими глазищами, после чего приключилось совсем уж невероятное.

Из его глаз вырвались два огненных луча, и в сей же момент "Партийная жизнь" весело задымила под седалищем Лазаря Сигизмундовича Коцюбейко. Ошалевший Копейкин, не долго думая, подхватил первый попавшийся сосуд с жидкостью и плеснул на зарождающееся пламя. Жидкостью оказалась водка, и после этого воспылало по-настоящему.

Народ занервничал, заметался, Коцюбейко, дико взвизгнув, взвился вверх, словно и не было ему восемьдесят с гаком. Только кот сидел спокойно, наблюдая как горит синим пламенем "Партийная жизнь".

— Да сделайте же что-нибудь! — верещала Тетя Мотя.

— Полундра! — вторил ей Сема Боцман.

— Рятуйтэ! — переживал Коцюбейко.

Кот тихонько дунул на огонь, и тотчас пламя само собой ликвидировалось.

— Теперь все понятно? — спросил он.

— Простите… Виноват, не поняли сразу, не разобрались… Учтем, все учтем, — мямлил Расторгуев, подрагивая нижней губой. — В лучшем виде… Все, все, что от нас зависит… Завтра же… Честное благородное слово…

— Уж постарайтесь, — кивнул кот, спрыгивая со стола и направляясь к двери. — А мы проследим. Всенепременнейше проследим.

И, напоследок махнув хвостом, рыжий котяра исчез, не забыв прежде интеллигентно попрощаться:

— Неспокойной ночи вам, господа!

Водки в тот вечер больше никто не пил.

Подгоняемый трехглавым драконом Серега Бубенцов мчался по улице со скоростью, неподвластной ни одному легкоатлету мира. Увы, новый рекорд, по понятным причинам, зафиксирован не был. Зато ровно через семь минут шестнадцать секунд Бубенцов захлопнул за собой дверь "Пропойского" общежития, прижал ее задом и, ловя ртом воздух, прохрипел:

— Тетя Соня, вы молитву знаете?

Тетя Соня в повязанном по-корсарски платке, самолично вязаной кофточке неопределенного цвета и мужских сорок четвертого размера сандалиях, торчавших вместе с ногами из-под стола, удивленно вытаращила глаза.

— Ты чаво, милок? — с характерным подмосковным акцентом спросила она.

— Молитву, спрашиваю, знаете?

— Какую? — совсем растерялась вахтерша.

— Что нечисть отгоняет.

— Нет, — честно призналась тетя Соня. — Я ва-аще в бога не верю.

— Тогда все пропало! — заорал Бубенцов и бросился вверх по лестнице.

И неведомо ему было, что за ним уже никто не гонится, что чудо-юдо, ухмыляясь разом всеми своими огнеупорными хлебальниками, сидит на крыше общаги и вычесывает из-под чешуи блох, довольное образцово выполненным заданием. Но даже если бы Серега об этом и знал, все равно скрыться ему более было негде, ибо для каждого гражданина нашей рассыпавшейся страны последним оплотом и защитой остается собственный дом. И совершенно начхать, хлипкие у дома стены или нет, засижен ли мухами потолок или в твоих палатах вчера закончили евроремонт. Мы просто по наивности своей почему-то свято верим, что родные стены всегда спасут и сохранят от бед, напастей и даже происков. До чего же мы наивны, на исходе второго тысячелетия от рождества Христова! Прям дети.

Вот и напоролся Серега в своей собственной "крепости". Толкнул дверь в комнатенку, даже не подумав второпях, почему она не заперта, если сосед давеча в деревню укатил, толкнул и замер, ибо в ярко освещенной его комнате было полно народа. И какого народа!

Первым делом в Серегины вытаращенные глаза бросился субъект неопределенного пола, растрепанный и одноглазый в цветастой косоворотке и почему-то лаптях на босу ногу. Он стоял подле самой двери, и когда она отворилась, взвизгнул и резко присел, защищая тощими ручонками голову.

Остальных Бубенцов уже разглядывал поверх его спины.

На сдвинутых панцирных кроватях чинно рядком восседали седовласые старцы, обличьем чем-то схожие друг с другом. Чуть подальше на каком-то чурбачке пристроилась древняя бабулька с крючковатым носом и одиноким клыком, выпирающим изо рта. В руках она сжимала растрепанную, почерневшую от времени метлу на длинном, залапанном грязными пальцами черенке, к концу которого зачем-то были приделаны лопасти от вентилятора.

Сразу за ней, в уголке, нервно тряся головой, пристроился совсем уж ветхий старичок, костлявый и сморщенный. Он пугливо косился на Серегу и что-то бубнил себе под нос, передергиваясь и вздрагивая.

В другом углу безобразничала целая братия низкорослых мужичков да бабенок. Они строили друг другу рожи, пищали и дрались, но не сильно, забавы ради. И чем-то они были похожи друг на дружку — все волосатые, с картофельными носами, в странных одеждах линялых и выцветших.

— Простите, я кажется не туда… — растерянно пробормотал Серега и, крутнувшись на пятке, хотел было броситься вон, но оказалось, что путь к свободе заслонило совсем уж невиданное чудо в лице здоровенного рыжего кота с солнцезащитными очками на блестящем влагой носу.

— Мамочки! — выдохнул Бубенцов и начал оседать на пол.

И это не удивительно, если учесть, что с ним приключилось в этот вечер.

Присутствующие в комнате засуетились, подхватили безвольное тело, уложили на кровать. Кто-то наскреб из холодильника льда, сделали холодный компресс, приложили ко все еще истекающему потом лбу.

Однозубая бабулька, отбросив в сторону свою метлу, извлекла прямо из воздуха стетоскоп и начала прослушивать сердцебиение.

Бубенцов открыл один глаз, посмотрел на нее и спросил:

— Вы кто?

— Не волнуйся, касатик, — ласково прошамкала старушка, — Баба-Яга я, кто ж еще?

Глаза у Сереги вновь закатились

— Во дура! — подал голос из угла трясущийся старичок. — Что ж мальца-то пугаешь, бестолковая?

— Кто дура? Я дура? — взвилась Баба-Яга. — Ну, ты меня достал! Да за такие речи я тебе сейчас голову сверну, не задумаюсь.

— Не свернешь, я бессмертный, — самодовольно ответил старичок.